Читать книгу Красная Грива - - Страница 4

«Садись-ка, Шурочка, сказку расскажу. Не о богах, а о силах, что мир держат. Жили-были четыре сестры.

Старшая – твёрдая, терпеливая, в платье из тёмной земли. В её волосах – корни дубов, а в руках – тяжесть камней и тепло глубины. Вторая – светлая, быстрая, в одеянии из струящихся вод. Её смех – журчание ручья, а слёзы – дожди над полями.

Третья – невесомая, неугомонная, в покрывале из облаков. Она шептала на ушко семенам, чтобы те летели в дальние земли, и гоняла стаи туч над миром. А младшая – горячая, ярая, в сарафане из живого пламени. Она танцевала в очагах и в молниях, согревая всё живое.

И всё бы хорошо, да заспорили сестры: кто из них важнее? Твердыня говорила: «Я всё держу на себе!». Вода пела: «Без меня всё живое умрёт от жажды!». Воздух парил: «Я несу дыхание всему сущему!». А Огонь пылал: «Я один несу свет и тепло!».

И отвернулись они друг от друга.

И заскрипела тогда земля без влаги, иссохла вода без ветра, что гонял бы тучи, задохнулось небо без тепла, что поднимало бы к нему пар, и потускнел огонь без древа, что рождает твердыня.

И вот тогда пришла к ним девушка – не ведьма и не царица, а просто дочь своего края. И принесла она дары: земле – воду из ключа, воде – семя, что принёс ветер, ветру – тепло очага, а огню – сухую ветвь, что дала земля.

«Вы, – сказала она, – как четыре ноги у одного стола. Выдерни одну – и всё рухнет. Ваша сила – не в споре, а в хороводе. А моя сила – в том, чтобы помнить об этом и напоминать вам».

С тех пор так и живут. А люди… Мы – те, кто плетёт невидимые нити между сёстрами. Не чтобы владеть ими, а чтобы они не забывали, что одна без другой – лишь половина силы.

Вот и вся наука. Не приручать стихии, а быть им сестрой. И помнить, что в ладу даже огонь и вода – не враги, а вечные танцоры».

Сказка о Четырёх Сестрах.

– Саш? Ты как? – Голос Ники прорывается сквозь вату в ушах.

Сознание возвращается обрывками. Размытые силуэты, давящая тяжесть в висках. Галька хрустит рядом – это Артём опускается на колени.

– Воды! – его голос звучит резко, почти по-командирски.

Ника срывается с места. Её кеды шуршат по гальке, и через мгновение она уже суёт мне в руку бутылку. Пластик ледяной, будто его только что достали из морозилки.

– Чего она такая холодная? – удивляется Ника.

Видение всё ещё висит во мне тяжёлым грузом, отдаваясь эхом. Я с трудом соображаю, что лежу в тени деревьев – меня явно перетащили с солнцепёка. Глоток ледяной влаги обжигает горло, но возвращает в реальность. Мир постепенно проступает чёткими контурами. Одно ясно: это не сон. Ощущение слишком реальное, слишком въевшееся в память.

– Ну ты нас напугала! – Ника тяжело дышит, прижимая руку к груди. – Думала, у тебя тепловой удар!

Я смотрю на Артёма. На его лице тоже застывает испуг, и я замечаю, что он без своей кепки. Отпиваю ещё и понимаю: козырёк нависает над моим лбом. Её надели на меня, пока я была без сознания.

– Кажется, я и вправду перегрелась, – хриплю я, пытаясь сесть. Тело ватное, но на душе – непривычное, ясное спокойствие. Словно всё внутри перезагрузилось.

– Думаете, вода от камня остыла? – спрашиваю, сжимая бутылку.

Ника скептически смотрит на валун.

– Не может быть! Он же раскалённый.

Артём, недолго думая, подходит и касается камня. Его поза – сплошное ожидание.

– Если не двигать рукой… от него холод идёт, – произносит он, и в голосе слышится удивление.

– Что? – Ника подскакивает и прижимает к камню обе ладони. Проходит несколько секунд. – Ого! – её лицо озаряет неподдельный восторг. – Прямо как лёд!

Любопытство пересиливает. Я медленно поднимаюсь, но взгляд снова и снова уползает в чащу – туда, где в беспамятстве видела Гриву. «Скучала»? Что это значит?

Отодвинув рюкзак, прикладываю ладонь к камню. Знакомая вибрация накатывает сразу, волнами пробегая под кожей. Я закрываю глаза. А через несколько секунд сквозь неё проступает холод – ровный, глубокий, впитывающийся в кости. Открываю глаза и натыкаюсь на два пристальных взгляда. Артём и Ника следят за каждым моим движением. Это смущает, но я стараюсь не подавать вида.

– И правда холодит, – подтверждаю. – Ощущение… приятное.

– Прямо кондиционер посреди жары, – заключает Ника.

Мы разглядываем наши ладони на тёмной поверхности: жёлтый лак Ники, руки Артёма в пятнах краски, мои бледные, с тонкими пальцами. Контрастный хоровод.

Внезапно Ника накрывает своей ладонью мою. Прикосновение слишком внезапное, слишком близкое. Я чувствую, как напрягается спина.

– Ты точно в порядке? Может, домой? – её тревога искренняя, но ладонь на моей кажется чужеродным грузом.

Я мягко убираю руку, делая вид, что поправляю край футболки.

– Гораздо лучше. И кстати, спасибо за кепку. – я снимаю её, но Артём тут же останавливает:

– Оставь, пока не дойдём. Вернёшь потом.

На душе теплеет – на этот раз от его заботы, которая не требует нарушения границ.

Возвращаемся под сень деревьев. Ника с прежним энтузиазмом собирает наши припасы и устраивает новый привал, снова усаживаясь между мной и Артёмом, как связующее звено.

***

– Я ж тебе говорю, эта Машка на тебя пялится, пока ты не смотришь! – Ника тычет пальцем в Артёма и заливается смехом. – Все видят, как она тебя глазами ест, один ты слепой!

Артём – будто и вправду согретый её бутербродами – лишь улыбается и качает головой.

– Даже если пялится – не интересно. Она городских любит. Слышал, встречалась с кем-то оттуда.

– Но ты-то скоро сам в город уедешь! Вот она и присматривается!

Она поворачивается ко мне:

– Эй, Саш! – Её локоть бодро толкает меня в бок. – А у тебя в городе… парень есть?

Дыхание перехватывает от неожиданности.

– Нет, – выдавливаю, чувствуя, как щёки наливаются жаром. – Не до того было.

– Ага, «учеба»! – она подмигивает с видом всезнайки. – А тебя, бука, хоть кто-то интересовал, кроме красок и холста? – Она снова разворачивается к Артёму, но я чувствую в её вопросе нотку напряжения: будто спросила обо мне, чтобы перекинуть мостик к нему.

– Было дело, – произносит он на выдохе, и мы с Никой застываем в ожидании продолжения. – В прошлом году. Юля из художественной школы.

– И что, не срослось? – спрашиваю осторожно.

Артём смотрит куда-то в сторону, его лицо напряжено.

– Она… всё время пыталась что-то доказать. Всем вокруг. Хотела, чтобы мы были «идеальной парой». А мне не нужен был этот цирк. Она считала мою тишину слабостью. Мы не поняли друг друга.

Улыбка Ники тает. Она наклоняется и ободряюще толкает его плечом:

– Ну и фиг с ней! Зато ты рисуешь – огонь. Вот твоя Юля с этим не смирилась – её проблема.

Он молчит. Но уголок губ дёргается.

– Эй, погоди-ка, – продолжает Ника. – А это не та Юлька, которая дочь Петровны?

– Она, – вздыхает Артём, почему-то пряча глаза.

– Да ну! Ты с ума сошёл?

– А что такого? – вклиниваюсь я.

– Да вся семейка Екатерины Петровны – сущий кошмар всей деревни! – объясняет Ника. – Её старший сын, Матвей, вечно пьяный, а сама Петровна ходит, словно все кругом ей должны.

– Ну, Юля-то не живёт с семьёй, – пытается оправдаться Артём. – Переехала в городской интернат. Даже на лето не приезжала.

– Что только подтверждает: семейка не самая приятная, – заключает Ника.

– Тебя они хотя бы не достают, как Веру… – Артём обрывает себя, мельком взглянув на меня.

Ника смотрит на него с удивлением – явно чего-то не знала.

– О чём ты? – в моём голосе сквозит нарастающая тревога.

Он снова отворачивается к реке.

– Эта Екатерина Петровна. Она твоей бабушке не друг. Завидует. Моя мама с ней общалась до того как… – Он запнулся. – До того, как мы узнали твою бабушку лучше. – Поднимает на меня глаза – и вглядывается так пристально, что я буквально ощущаю чужую боль. Где-то глубоко в груди что-то сжимается. Странно и непривычно, словно на мгновение заглянула в его душу.

– Я слышала, она одна с тремя детьми осталась. После того как её мужа, дядь Пашу, нашли при… странных обстоятельствах… – Ника говорит тише и всё менее уверенно.

Артём подхватывает:

– Непонятно было, от чего умер. Потом сказали – сердечный приступ.

– А почему «при странных»? – не удерживаюсь от вопроса.

– Он просто сидел на лавочке с открытыми глазами. Не сразу поняли, что мёртв… – Артём замолкает, вглядываясь в воду. – Его старший сын, Матвей, нашёл его таким.

Мы с Никой безмолвно просим его продолжить.

– Дядь Паша на рыбалку ходил мимо дома твоей бабушки. И иногда то крысу дохлую на крыльцо кинет, то камнем в окно швырнёт. Личные счёты были. А потом – бац – и он умер. Конечно, многие на твою бабушку подумали. Что это она его прокляла.

Он тут же, почти торопливо, добавляет:

– Во что я, конечно, не верю.

Выдерживаю паузу, позволяя его словам отстояться в моей голове.

– А почему он так к бабушке относился?

– Я точно не знаю, – Артём убирает пальцами чёрную прядь, падающую на глаза – но говорят, она отказалась сделать то, о чём он просил. Вряд ли что-то хорошее.

– Ясно, – выдыхаю и смотрю на Нику. Она так шокирована, что просто сидит с приоткрытым ртом.

Я подбираю маленькую сухую ветку и принимаюсь водить ею по камешкам. Как обычно. Кажется, большую часть жизни я провожу у себя в голове. И сейчас, после такой беседы, мне отчаянно хочется обратно – в свою тихую, привычную раковину, где можно всё обдумать в одиночестве.

***

Обратная дорога ощущается иначе. Та же тропинка кажется прохладнее, темнее, будто лес впитал в себя тяжесть наших мыслей. Ника идёт уже не так шумно, а Артём… Артём выглядит почти бодрым. То ли потому, что выговорился, то ли от непривычной тишины Ники.

Она теперь идёт позади, и я буквально спиной чувствую бурю в её голове. Кажется, мой рюкзак стал вдвое тяжелее от груза чужих и невысказанных мыслей.

– О чём думаешь? – спрашиваю, слегка оборачиваясь.

– А? Ни о чём… Пустота. – Ну да, конечно. Решаю разрядить обстановку.

– Ника, а твой любимый цвет – жёлтый?

– Не только! Ещё фиолетовый. И ярко-зелёный, как сочная трава.

– Хм… И мне нравится зелёный, но не яркий. А как этот лес.

Мы одновременно поднимаем головы. Ветки елей сплетаются в плотный полог, пропуская лишь редкие лучи солнца. Провожу ладонью по влажному папоротнику у края тропы. Сколько оттенков… В городе зелёный был один – как на светофоре или выцветшей скамейке в парке. А здесь – целая палитра. И я наконец понимаю, что имела в виду бабушка, говоря: «Природа лучше знает, как сделать красиво. Люди же в основном портят».

– А мой любимый цвет – чёрный.

Артём выдёргивает нас из мыслей и мы с улыбками переглядываемся. Ника старается скрыть внезапно нахлынувшее веселье.

– Правда? Ни за что бы не подумала! – Она оскаливается во все тридцать два зуба.

Артём – в чёрных шортах, чёрной футболке и чёрных кедах – разворачивается и идёт задом наперёд, глядя на нас. Мы не можем сдержать улыбок, и он всем видом старается показать, что ничего смешного не произнёс – даже глаза закатывает с преувеличенным безразличием. Но я замечаю, как упрямо дрожит уголок его рта. Сдержать улыбку у него так и не выходит.

Мы выходим из леса раньше, чем я ожидала. И только ступаем на полянку, я вздрагиваю от внезапного визга Ники – такого пронзительного и восторженного, что сердце на мгновение замирает.

– Ааа! Какие красивые! – она рвётся вперёд. Лишь через секунду я различаю, что именно привлекло её внимание. Целая поляна диких лилий её любимого, жёлтого цвета.

Конечно, она тут же достаёт телефон и начинает снимать. Вертит аппарат во всех направлениях, снимает цветы крупным планом, себя на их фоне, нас в отдалении. И всё это – секунд за тридцать.

Пока она погружена в творческий процесс, я тихо обращаюсь к Артёму:

– Мы же не проходили здесь утром?

– Нет, – так же тихо отвечает он, не поворачивая головы. – Я немного изменил маршрут.

Только тогда до меня доходит: он сделал это нарочно. Знал об этой поляне.

– Удивительное совпадение, – замечаю с ноткой иронии в голосе. – Только что обсуждали цвета, и вот – целое жёлтое поле.

– Да, – соглашается он без тени улыбки. – Совпадение.

Но у меня внутри теплеет. Он специально привёл нас сюда. Для неё.

Ника стрелой подлетает к нам:

– Давайте сфотографируемся вместе! Мне нужно фото на память!

Я не отказываюсь, в отличие от Артёма, явно не обрадованного перспективой. Но Ника уже устанавливает телефон на пне, включает таймер и устраивает нас посреди цветущего поля.

Разглядывая получившийся снимок, я ловлю себя на мысли, что хочу сохранить его навсегда. На экране – наше залитое солнцем трио на фоне жёлтых лилий. И меня накрывает странное, щемящее чувство – будто я только что положила в карман не просто картинку, а маленькое сокровище.

Оставшуюся дорогу Ника говорит о цветах и о том, что их не стоит срывать, особенно дикие. «Потому что сорвав, они порадуют тебя всего несколько дней, а вот если оставить, то будут радовать всех, кто проходит мимо».

Когда вдалеке показывается бабушкин дом, на меня внезапно накатывает тревога. Чем ближе мы подходим, тем сильнее сжимается сердце – будто сама атмосфера вокруг дома сгустилась и потемнела.

Выйдя на нашу улицу, Артём сразу сворачивает к своему дому.

– Позже увидимся, – бросает он через плечо и захлопывает калитку.

– Пока, Артём! Любитель чёрного! – кричит ему вдогонку Ника.

Я не успеваю вымолвить и слова – взгляд скользит вдаль, где к дому приближается бабушка. Она движется медленно, устало волоча ноги, с холщовой сумкой в руке. И даже на этом расстоянии видно, как сгорблены её плечи.

Ника тоже это замечает. Улыбка мгновенно сходит с её лица.

– Что это у неё с рукой? – тихо спрашивает она.

Сердце уходит в пятки. Бабушка прижимает к себе одну руку – та красная и опухшая. Я бросаюсь к ней, потеряв по пути кепку Артема.

– Бабушка! Что случилось?!

– А, ничего, Шурочка, – она пытается отмахнуться здоровой рукой. – Поскользнулась на мокрой траве, неудачно упала.

– Срочно домой! Нужен лёд! – в моём голосе дрожит паника.

Ника, не раздумывая, берёт у неё сумку. Я бережно беру бабушку под локоть здоровой руки. На другой уже проступает багровеющий синяк, а кисть пугающе распухла. Ничего себе падение.

Мы медленно движемся к калитке. Ника, уже подхватившая кепку, бросается вперёд, чтобы открыть нам дверь.

– Девочки, да не беспокойтесь вы так, – бабушка пытается улыбнуться, но боль заставляет её морщиться. – Ходить-то я могу.

Но даже сейчас, сквозь боль, её улыбка тёплая и лучистая. И от этого становится ещё тревожнее.

Льда в морозилке не оказывается, и я, недолго думая, хватаю пакет с замороженным мясом, оборачиваю его полотенцем и прикладываю к распухшему месту. Бабушка слегка морщится.

– Шурочка, сбегай-ка в мою кладовую. Принеси две баночки с травами: самую большую слева и ту, что с надписью «календула».

Я спешу выполнить просьбу, но на пороге кладовой мешкаюсь. В памяти всплывает отражение в маленьком зеркале… Но тревога за бабушку оказывается сильнее. Я резко открываю дверь. К моему облегчению, зеркала на прежнем месте нет.

Быстро отыскав банки, возвращаюсь на кухню.

– Что с ними делать?

Ника уже хлопочет у плиты – ставит чайник.

– Смешай по половине горсти в миске и залей крутым кипятком, – поясняет бабушка. – Будем компресс делать.

Мы с Никой действуем слаженно, как настоящая команда. На все наши попытки уговорить вызвать скорую бабушка лишь качает головой: «Перелома нет, справимся сами. Вместе».

Так мы и делаем.

Когда все хлопоты остаются позади, бабушка предлагает выйти во двор. «Перевести дыхание». Там, в самом центре, как всегда, стоит старая костровая чаша, в которой нередко по вечерам горит огонь. Это место для неё особенное – не просто костёр, а источник света и силы. Помню, в детстве она разжигала его почти каждый вечер, бросая в огонь пучки душистых растений, пока мы с ней занимались своими делами: я топила куклу в бочке с водой, а она перебирала ягоды или сушила коренья.

В этот раз огонь в чаше зажигаю я. Мы с Никой присаживаемся рядом на самодельную скамейку. Бабушка устраивается на своём низком табурете у самого огня, и привычным движением бросает в пламя охапку сушёного белого шалфея – своего любимого. Огонь вспыхивает ярче, и лицо Ники озаряется живым любопытством и тихим восторгом.

– Шалфей очищает тело и пространство от негатива, – произносит бабушка, и у меня складывается впечатление, будто мы попали в тайную школу магии.

Ника, завороженная её словами, придвигается ближе.

– Он возвращает силы, – продолжает бабушка, и её глаза лукаво блестят в отсветах пламени, – особенно тем, у кого их от природы много. – Она намеренно задерживает на нас взгляд, и мне кажется, я почти физически чувствую, как Ника сгорает от любопытства.

– А есть травы, которые… успокаивают ум? – почти шёпотом выдыхает она, и в голосе слышится неподдельная, детская надежда.

– А то как же! Мелисса, мята и ромашка – успокаивают и хороший сон дарят. Я тебе дам немного, сама собирала.

– Ой, спасибо!

– А ещё, – продолжает бабушка, – у меня есть магические камни, заряженные. Тоже подарю тебе один. Аметист называется.

– Кстати, он фиолетовый, – вставляю я. – Тебе точно понравится.

Ника сияет. Она улыбается так, будто ей подарили не камень, а целую вселенную возможностей.

– Ну что, куда ходили? Я видела, вы Артёмку с собой взяли?

Мы с Никой переглядываемся.

– Ходили к Ведьминому камню… – отвечаю я. – Так вроде он называется.

– А-а-а… – Бабушка одобрительно кивает, а потом понижает голос до шёпота. – Ну что? Почувствовали что-нибудь?

Я мешкаюсь, бросив осторожный взгляд на Нику.

– Вибрацию… и холод от камня… – начинаю нерешительно. – И… кое-что ещё.

– Так-так-так, – бабушка наклоняется чуть ближе, её глаза блестят в огне.

– Я… Я упала в обморок. – На её лице отражается острая тревога, которую она тут же пытается скрыть, чтобы я продолжила. – Слышала голоса на берегу. И видела костёр в ночи.

Боковым зрением я замечаю, как Ника поднимает на меня взгляд. Бабушка медленно кивает.

– Видно, песни предков наших услышала, – произносит она, и во взгляде появляется непривычная серьёзность. – Сильная ты, Шурочка. Только сама пока не понимаешь, насколько.

Я поворачиваюсь к Нике. Та слегка отстраняется, словно давая понять, что может оставить нас, если разговор слишком личный. Но бабушка даже не думает её отпускать, и я, собравшись с духом, продолжаю:

– Бабуль… Я ещё Красную Гриву видела. И мне передали, что… – я опускаю, что в видении это сказала Ника, – что она по мне скучала. Что это значит? – тихо спрашиваю, и от этих слов по спине бегут мурашки.

Бабушка замирает. Она смотрит на меня пронзительным, неотрывным взглядом, и проходит несколько тягучих секунд, прежде чем она отвечает:

– Думаю, наши духи говорят, что им твоя помощь нужна.