Читать книгу Чистые тени - - Страница 2

Аплодисменты, как это ни странно, всё-таки были.

Не те, что обычно – горячие, длинные, с выкриками «браво» и просьбами «ещё одну», – а какие-то скомканные, виноватые, словно люди хлопали не группе, а факту того, что всё это наконец закончилось и можно выдохнуть, пойти курить, писать друзьям «ты не поверишь, что сейчас было» и делать вид, что никто только что не видел, как у кого-то посреди песни выключили жизнь.

Этот звук – несколько десятков ладоней, хлопающих больше по привычке, чем от радости, – растянулся в коридорах клуба, ударился о низкие потолки, попал в щели между кирпичами и там застрял, так и не превратившись в то тёплое, плотное «бу-у-ум», к которому «Чистые Тени» привыкли.

Он ещё какое-то время дрожал в воздухе, когда лампы в зале уже включили на полную, когда на сцену поднялись люди в зелёных куртках и с носилками, когда техник, бледный как простыня, отключал аппаратуру, не глядя на собственные руки, а бармены, всё так же автоматически наливая, шептались друг с другом, смотря в сторону выхода, где застряла толпа.

Группа вернулась в гримёрку не сразу.

Сначала было непонятное «постоять в кулисе», когда ты вроде ещё на работе, но при этом уже никому не нужен; потом кто-то из персонала, не встречаясь глазами, пробросил: «Девочки, вы пока… ну… лучше туда не ходите, окей?», и этот аккуратный, почти ласковый «туда» обозначил всё сразу – и тот угол у бара, и тело, уже накрытое термопокрывалом, и тех, кто в форме, и первые вопросы, и будущие протоколы, и «мы с вами ещё свяжемся».

Так что они шли по коридору, как идут по коридору после проваленного экзамена: вроде бы никто прямо сейчас тебя не ругает, но в воздухе висит ощущение, что всё пошло не так, и исправить уже ничего нельзя.

Соня шла первой, по привычке задавая темп – короткими, быстрыми шагами, будто коридор был узким переходом между двумя частями сцены, а не пространством между бедой и попыткой от неё отгородиться. Марина – следом, чуть прижимая к себе бас, словно боялась, что кто-то вырвет его у неё из рук; Катя и Алёна – рядом, как тройняшки, которые десятилетиями отрабатывали одно и то же построение; Анна замыкала их строй, и каждый их шаг отдавался у неё в висках, как удар малого барабана, только без музыки.

Гримёрка встретила их всё тем же тёплым, спертым воздухом, запахом лака для волос, дешёвого дезодоранта и электричества.

Как будто ничего не произошло.

Разве что вода в пластиковых бутылках на стойке казалась чуть мутнее, чем полчаса назад, а зеркало – темнее, как если бы оно тоже что-то увидело и теперь не хотело это отображать.

Соня, зайдя, тут же хлопнула дверью сильнее, чем требовалось, и это движение, резкое и почти детское, странным образом вернуло помещению реальность: лампочки дрогнули, где-то сверху посыпалась пыль, один из стаканчиков опрокинулся и покатился по стойке, оставляя мокрый след.

– Ну кошмар, – сказала она после короткой паузы, в которой все старались сделать вид, что дверь не грохнула, – просто невероятный старт сезона. Она бросила палочки на кушетку так, как будто бросала вызов миру, но палочки лишь бессильно перекатились и упали на пол, ударившись о линолеум беспомощно, как чужие руки.

– Можно, пожалуйста, без комментариев первые пять минут, – тихо попросила Катя, аккуратно ставя кейс с клавишами к стене. – У меня и без твоих эпитетов в голове всё булькает.

– А что, по-твоему, надо говорить? – вскинулась Соня. – «Спасибо, что выбрали наш сервис, смерть в подарок ко второму куплету»?

– Соня, – вмешалась Анна, и имя ударницы прозвучало так, как в детстве у неё, наверное, звучало «Софья Котова» из уст классной руководительницы: без крика, но с таким уровнем выговоренности, что спорить не хотелось. – Замолчи. Хотя бы сейчас.

Соня сжала губы, раздула ноздри, но, к удивлению самой себя, послушалась.

Она плюхнулась на край кушетки, закинув одну ногу на другую, начала нервно дёргать шнурок на кроссовке, и от этого движения ботинок постукивал по полу, задавая новый, ненужный ритм.

Марина не села – она стояла посреди гримёрки, чуть покачиваясь, как будто под ногами у неё был не линолеум, а палуба корабля, и тот медленно, но неумолимо уходил в сторону.

– Она… – начала Марина и оборвала фразу, потому что конец её был очевиден.

Никто не произнёс слово «умерла».

Слово было лишним: его приносили с собой те, кто ходил сейчас по коридорам в зелёных куртках и хрустящих перчатках, те, кто щёлкал пластиковым корпусом тонометра, те, кто заполнял формы, ставил галочки и «время смерти – ориентировочно».

– Это не мы, – жёстко сказала Алёна, будто отвечая не сестре, а невидимому обвинителю. – Слышите? Это. Не. Мы.

Каждое слово – как удар медиатором по струне, намеренно; ни тени сомнения.

Катя подняла взгляд от пола, на котором, кажется, пыталась сосчитать все прожжённые сигаретами пятна, и посмотрела на неё поверх очков, которые на сцене она никогда не надевала, но в гримёрке позволяла себе.

– Я рада, что хотя бы ты в этом уверена, – сухо заметила она. – Осталось убедить всех остальных.

– Всем остальным мы не обязаны ничего объяснять, – отрезала Алёна, но голос её дрогнул, и эта дрожь выдала, что уверенность – наполовину броня, наполовину молитва.

Анна слушала их голоса, как слушают оркестр после репетиции: не отдельные фразы, а общий шум, оттенки, паузы между словами.

Шум был неправильный.

Обычно, после концерта, гримёрка заполнялась тем особым гулом, в котором смешивались усталость, облегчение, нервный смешок и обсуждение каких-то мелочей – кто куда не попал, где звукорежиссёр не выкрутил вовремя, какой идиот уронил стакан в первом ряду. Сегодня этот гул отсутствовал. Было ощущение, будто они сидят не после концерта, а после допроса, который ещё, возможно, впереди.

Анна чувствовала, как оставшийся в ней поток – тот самый, который они подняли в зале, – не рассеивается, как обычно, а ходит по кругу, не находя выхода.

Внутри было тесно от чужого страха и чужих вопросов.

Она сняла очки, аккуратно, двумя пальцами, как снимают маску после спектакля, и на секунду прищурилась, привыкая к размытости мира. Всё стало мягким, контуры – размытыми; люди превратились в пятна с голосами.

Иногда ей нравилось это состояние: можно было не видеть лишнего, а просто слышать. Сейчас – не нравилось. Ей казалось, что любые лишние фильтры между ней и реальностью – опасны.

– Давайте по порядку, – сказала Анна, и голос её был ровным, но в нём чувствовалась та самая стальная нить, которую не перебьют ни шутки, ни истерики. – Первое: мы никого не трогали. Никого. Мы работали по минимуму. Я не тянула ни одной цели, кроме общей.

– Я тоже, – сразу откликнулась Катя. – Память не трогала, сны не трогала, всё шло фоном. Я даже подложку на «Сон о городе» срезала наполовину, чтобы не… ну… ты знаешь.

– Я качала только общий ритм, – быстро сказала Соня, словно оправдываясь перед судом. – Да, на бридже добавила пару акцентов, но это не… ну… от этого люди не падают.

Марина молча кивнула: её функция в потоке в этот раз была почти пассивной – держать низ, фундамент, не давая энергии утека́ть в пол. Она и держала. До самого… момента.

– А я, между прочим, вообще сегодня была пай-девочкой, – попыталась усмехнуться Алёна, но в голосе её прозвучала фальшивая нота. – Ни одной провокации, ни одной подсечки. Хоть в учебник заносите: «пример безопасного ведения концерта».

Анна вновь надела очки, вернув миру чёткость.

Ей нужно было видеть лица, чтобы понять, кто из них говорит правду, кто – пытается убедить себя в собственной невиновности.

Всем было страшно.

Но страха типа «нас посадят» или «нас больше не позовут выступать» пока не было – он придёт позже, когда начнутся звонки и письма. Сейчас был другой страх: старый, первобытный, ведьминский – страх, что ты потерял контроль над силой, к которой не имеешь права относиться как к игрушке.

– Хорошо, – медленно сказала Анна. – Тогда второй вопрос.

Она чуть подалась вперёд, опираясь ладонями о стойку, где стояли бутылки с водой, и стекло под её пальцами тонко дрогнуло, реагируя на внутреннее напряжение.

– Что вы почувствовали в тот момент. Не «что увидели» – это я тоже видела. А что почувствовали. Соня первой хотела было ответить – у неё вообще все реакции были первыми, – но Марина неожиданно опередила её.

– Там… – сказала она и замолчала, подбирая слово, будто оно могло порезать язык. – Там, где она стояла… как будто какая-то дырка образовалась.

Она провела рукой в воздухе, очерчивая невидимый круг.

– Я держала этот общий слой, как ты просила, – продолжила она, глядя на Анну почти виновато, – он шёл ровно, а потом там стало… пусто. Даже не так, как когда человек просто вырубается от жары, – там хотя бы что-то остаётся, какой-то… шум, остаток. А тут – ничего. Как если бы кусок комнаты просто вырезали. Катя кивнула, медленно, будто подтверждая медицинский диагноз.

– У меня по гармонии тоже всё скособочило, – призналась она. – Не технически, а… внутренне. В какой-то момент аккорд перестал помещаться в пространстве, как будто там стало меньше места. Я на автомате перестроилась, чтобы не развалилось, но ощущение было мерзкое.

– А у меня, – вмешалась Соня, – такое чувство, как когда соседнюю комнату резко заглушают. Ты стучишь по тарелкам, а звук оттуда не возвращается. Я подумала, что это просто… ну… зал провалился, типа все разом перестали двигаться. А потом увидела, что она падает.

Анна слушала, и то, что они говорили, совпадало с тем, что почувствовала она сама.

Не естественная смерть, не внезапный инсульт, не «сердце не выдержало» – такие случаи тоже бывали, и магия их, как правило, обходила стороной, не вмешиваясь.

Здесь было вмешательство. Очень точное, очень аккуратное, бесцеремонное в своей наглости.

Чужая рука залезла в их поток, как в чужой кошелёк, и вынула из него одну, конкретную жизнь. Они – провод, они – фон, они – прикрытие.

Тот, кто это сделал, явно знал, как они работают.

– Это был не случай, – тихо подвела итог Анна. – И не мы.

Она повторила это вслух, будто закрепляя, вбивая гвоздь: «не мы».

Марина чуть выдохнула, словно ей позволили нести рюкзак не одной. Алёна коротко усмехнулась, но уже без бравады – скорее, как человек, который дождался подтверждения собственной догадки. Соня перестала дёргать шнурок на кроссовке. Катя, напротив, напряглась ещё сильнее: для неё отсутствие вины автоматически означало необходимость искать виновного.

В дверь постучали – осторожно, двумя короткими стуками, как стучат не начальники и не друзья, а люди, которым надо войти по работе.

– Да, – сказала Анна, не меняя позы.

Дверь открылась, и в гримёрку заглянул администратор клуба – тот самый, чьё имя они каждый раз забывали, хотя он не менялся уже лет пять. Невысокий, с вечными синяками под глазами, в чёрной футболке с логотипом «Афонии» и неизменной связкой ключей на поясе, он всегда производил впечатление человека, который одновременно здесь живёт, работает и умирает, – просто в разное время смены.

Сейчас он выглядел усталым сильнее обычного.

– Девчонки, – начал он, и голос у него был виноватый, как у человека, который пришёл сообщить что-то неприятное, хотя сам не виноват. – Я… ну… вы сами понимаете… Он почесал затылок, оглядел их быстрым взглядом – будто проверял, целы ли инструменты, а не люди, – и всё-таки собрался:

– Второго отделения не будет. Это понятно. Полиция попросила всех разош… ну, в общем, они там… работают. Он замялся, подбирая слово, которое бы не звучало как «следствие».

– Конечно, – спокойно сказала Анна. – Это и нам понятно.

– Я вам… – администратор нервно переступил с ноги на ногу. – Я вам гонорар всё равно отдам, как договаривались. Мы же не… ну… это не по вашей вине… я так думаю.

«Я так думаю» прозвучало как «я очень надеюсь, что так», и как «пусть это будет так, иначе нам всем конец».

Анна кивнула. Гонорар был последним, о чём она сейчас думала, но она понимала: для него это жест не только денежный, но и почти суеверный – как если бы он пытался откупиться от беды, соблюсти ритуал: «вы выступили – мы заплатили, баланс сохранён».

– Вам, наверное, позвонят, – добавил он, понизив голос, хотя и так никого постороннего рядом не было. – Ну… из органов. Спросят, как всё было. Я скажу, что вы – профессионалы, что у нас никогда… ну… ничего такого. Он сказал это так, будто от его слов зависело, будут ли они жить дальше.

– Скажите правду, – ответила Анна. – Что мы вышли, отыграли три песни, после чего в зале стало плохо одной зрительнице. Всё остальное – не наша компетенция.

Администратор чуть растерянно кивнул. Ему, кажется, было легче, когда люди начинали суетиться, кричать, обвинять, требовать; спокойствие Анны пугало его больше, чем любые истерики.

– Ещё… – он замялся у двери, – я слышал, тут уже по коридору ходят… ну… говорят… Он бросил быстрый взгляд на Анну, словно примеряясь, не ударит ли она его за следующую фразу.

– Что? – спросила она, хотя прекрасно знала, какие слова обычно всплывают в таких ситуациях.

– Ну… что вы… – он опустил глаза, почти шепча, – ведьмы какие-то. Что у вас после концертов всегда… не всё ладно. Он сразу же поднял руки, словно сдаваясь: – Я не верю, честно! Просто… ну… слухи. Сами понимаете. Анна тихо усмехнулась, уголком губ.

– Конечно, слухи, – сказала она. – А вы – разумный человек. Поэтому идите, делайте свою работу и не слушайте глупости.

Он кивнул слишком быстро – так кивают люди, которые очень хотят быть разумными, но не уверены, получится ли, – и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В тишине, которая повисла после его ухода, хрустнула пластмасса: Соня наконец взяла бутылку воды и, не глядя, сжала её в руке.

– Ну всё, – сказала она. – Теперь официально. Мы – проклятые. Можно печатать на мерче.

– Замолчи, – одновременно произнесли Катя и Марина.

Анна не вмешалась. Она смотрела на дверь, за которой шевелились коридор, люди, чужие разговоры, и думала о том, что слухи – это тоже форма магии. Только очень дешёвая, низкосортная, но, к сожалению, весьма цепкая. Один-единственный шёпот в нужном месте – и через неделю весь город будет знать, что «на их концертах люди умирают».

А в городе, который и так привык жить на нерве, такая информация разрастается, как плесень в сыром подвале.

Она почувствовала, как в груди снова шевельнулся тот самый холодок, который пришёл во время концерта.

Чужое присутствие ещё не до конца ушло.

След остался – как запах.

– Я сейчас вернусь, – сказала Анна, отталкиваясь ладонями от стойки.

– Куда? – сразу спросила Марина, будто боялась, что её оставят здесь одну.

– В зал, – ответила Анна. – Посмотреть.

– Ты шутишь? – Алёна подняла брови. – Там, возможно, ещё эти… с погонами. Они же нам бошки оторвут, если увидят, что мы шастаем.

– Я не собираюсь шастать, – спокойно сказала Анна. – Я собираюсь посмотреть, где именно это произошло. И что там осталось.

Катя провела рукой по волосам, собирая их в импровизированный хвост, как если бы таким образом могла собрать и мысли.

– Ты уверена, что сейчас лучше не… отдохнуть? – спросила она. – Ты же сама говорила: после таких вещей надо минимум сутки не трогать следы, чтобы…

– Чтобы не спалиться, – закончила за неё Анна. – Да. Я говорила.

Она посмотрела на них всех сразу – по очереди, но почти одновременно, – и в этом взгляде было столько спокойной решимости, что спорить было бессмысленно.

– Но те, кто это сделал, уже спалились, – продолжила она. – Передо мной. Перед городом.

Она взяла со стула свой чёрный кардиган, накинула на плечи, словно плащ, поправила очки – привычный, будничный жест, – и, уже положив руку на дверную ручку, добавила:

– И я хочу знать, кому в Москве так сильно надоело жить.

На этом месте мысль ещё не была закончена: она только собиралась выйти в коридор, где пахло лекарствами и мокрой одеждой, а дальше – в зал, к тому самому месту у бара, где воздух всё ещё дрожал от чужой магии и недосказанных слов.

И именно туда она сейчас шла.

Анна, держа ладонь на холодной металлической ручке, на секунду задержалась – не потому, что сомневалась, идти ли, а потому что привыкла: перед любым выходом, даже если это не сцена, а всего лишь коридор, нужно сделать вдох, выровнять дыхание, собрать внутри по кусочкам то, что успело разлететься.

Она вдохнула – не так глубоко, как перед песней, но всё равно осознанно, чувствуя, как воздух гримёрки, тёплый, пахнущий потом, лаком, водой и чем-то ещё, неуловимо электрическим, обжигает горло, – и выдохнула, отпуская часть напряжения.

Дверь открылась без скрипа, как будто тоже понимала, что сейчас лучше не привлекать к себе лишнего внимания.

Коридор встретил её другим запахом – тем, который всегда появляется там, где недавно произошло что-то серьёзное: смесью лекарства и латекса, влажной одежды, свежего воздуха, принесённого с улицы через приоткрытую дверь, и ещё очень тонкой, почти невидимой ноткой – железа. Крови было немного, Анна это чувствовала, но для такого места, как клуб, даже пару капель достаточно, чтобы стены всё запомнили.

У дверей в зал стояла пара человек в форме – не парадной, не киношной, а той самой, в которой обычно торчат на посту у ОВД, – и кто-то в штатском, с папкой в руках и усталым лицом. Один из полицейских что-то записывал в блокнот, другой, прислонившись к стене, листал телефон, делая вид, что занят важными делами, хотя на самом деле просто не хотел смотреть в сторону, где ещё недавно лежало тело.

Анна пошла прямо, не ускоряя шаг, но и не показывая, что готова остановиться. Она всегда знала: если двигаться с таким видом, будто имеешь на это полное право, люди очень часто расступаются автоматически, просто потому что не успевают придумать причину, чтобы остановить.

Но сегодня этого было мало.

– Девушка, – один из полицейских отлип от стены, вытянул руку, не прикасаясь, но обозначая барьер, – вам туда нельзя. Там… осмотр.

Он не сказал «труп», не сказал «умершая», явно соблюдая некий внутренний протокол приличий.

– Я музыкант, – спокойно ответила Анна. – Мы только что выступали. Мне нужно забрать пару вещей со сцены.

Она чуть наклонила голову, глядя на него поверх очков, как смотрят на студента, пытающегося запретить преподавателю войти в аудиторию.

Полицейский на секунду растерялся – явно не ожидал однозначного, без истерики, без «вы не понимаете, я артистка» – и перевёл взгляд на человека в штатском. Тот поднял глаза от папки; у него было узкое лицо, тонкий нос, коротко стриженные волосы и взгляд, в котором усталость боролась с обязанностью быть внимательным.

– Вы – из группы? – уточнил он. – Из этих… как там… «Чистые Тени»?

«Началось», – спокойно отметила про себя Анна. Когда тебя называют не по имени, а по названию коллектива, значит, разговор перестаёт быть личным и становится протокольным.

– Да, – подтвердила она. – Вокалистка.

– Анна Морозова? – он заглянул в страницу блокнота, где, видимо, уже были записаны какие-то данные.

– Да.

Он пару секунд смотрел на неё, словно прикидывая, насколько она сейчас может быть неадекватной, а потом всё-таки кивнул:

– Хорошо. Только недолго. И не подходите к… – он чуть замялся, – к месту. Нам ещё работать.

«К месту», – это, конечно, удобно. Как будто смерть – это не человек и не точка в пространстве, а просто участок пола с особым статусом.

– Я поняла, – сказала Анна.

Она прошла мимо них, чувствуя на себе взгляды – не враждебные пока, просто внимательные. Люди в форме были к ней настороженнее, чем к обычной барышне, случайно зашедшей посмотреть, «что там случилось»: они уже знали, что она связана с тем, что произошло, хотя бы потому, что стояла на сцене, когда девушка упала. Но она была для них частью уравнения, а не его ответом, и это давало ей несколько драгоценных минут.

Зал выглядел… не пустым – людей ещё было довольно много, – но как-то неправильно заселённым. Обычно после концерта здесь стояла кашеобразная толпа, склонная задержаться, допить, договорить, обсудить, снять последние сторис; сейчас большинство уже тянулось к выходу, как вода, стремящаяся в слив.

Кто-то стоял кучками, оживлённо перешёптываясь, размахивая руками – так всегда бывает, когда люди становятся свидетелями чего-то, что уже завтра можно будет превратить в историю «а вот я там был». Кто-то, наоборот, сидел на барных стульях и молча пил, уткнувшись в стакан, как будто жидкость могла дать ответы на вопросы.

Разговоры звучали глуше, чем обычно, и в каждом витала тот самый, неизбежный вопрос: «А вдруг это повторится?», который произносился вслух только идиотами, а у всех остальных жил за поджатым ртом и обкусанными ногтями.

Анна поднялась на сцену со стороны кулисы, почти на автомате, и, оказавшись там, на секунду остановилась, позволяя себе посмотреть на зал не как на источник энергии, а как на карту.

То, чем они занимались, сложно было объяснить обычным языком, но если совсем упрощать, то сейчас она делала ровно то же, что делает звукорежиссёр, когда пытается понять, где в зале «звенит», только вместо частот и отражений Анна слушала совсем другую волну – ту, которая остаётся после магического вмешательства.

Эхо.

Не эхо аплодисментов – они уже давно осели в трещинах плитки, в бутылках, в сердцах тех, кто хлопал. А эхо того самого момента, когда чужая рука влезла в их поток.

Она поставила микрофон обратно на стойку, чуть поправила его, хотя необходимости в этом не было, и подняла глаза.

Место, где упала девушка, видно было сразу – не только по тому, что там, у стойки, толпилось несколько человек в форме, а на полу блестела знакомая серебристая ткань термоодеяла, но и по тому, как вокруг этого места «звучал» воздух.

Даже без всякой магии можно было заметить: люди держатся оттуда чуть дальше, чем нужно; даже те, кто хотел «посмотреть», не решались подойти вплотную. Бармены сгрудились чуть в стороне. Свет от верхних ламп почему-то казался там холоднее, хотя лампочки были те же.

С магией всё выглядело иначе.

Анна прикрыла глаза – не полностью, лишь на миг, чтобы сдвинуть фокус с привычного зрительного восприятия, – и позволила себе мягко, осторожно «прислушаться» к пространству. Она не произносила вслух ни одного слова, даже в полголоса; здесь, в клубе, где ещё ходили чужие люди и где каждая камера могла записать любое непонятное движение, надо было работать максимально незаметно.

Она просто чуть глубже вдохнула и мысленно, без артикуляции, вспомнила старую, почти детскую формулу:

– Sonus, manere. Ostende, ubi fractum est.

Звук, останься. Покажи, где сломалось.

Никакого свечения, никаких зрелищных эффектов – только едва ощутимое давление в висках и на внутренней поверхности ладоней, как если бы она опустила руки в воду.

Зал ответил.

Не весь сразу – это было бы слишком громко, Анну бы просто оглушило. Нет, пространство отозвалось точечно, вспышками: вот здесь, у колонны, остался след чьего-то панического крика; вот тут, у сцены, – тёплое, всё ещё немного дрожащее пятно восторга той самой девчонки с синими волосами; там, ближе к входу, – вязкое облако чужой злости, не связанной с концертом, а пришедшей с человеком извне.

Всё это она чувствовала не как картинки и даже не как звуки, а как разные оттенки напряжения: где-то воздух был плотнее, где-то – пустее.

В районе бара, где лежало тело, воздух был… никаким.

Не пустым – пустота тоже звучит, как ни странно, своей глухотой. Тут ощущалось именно «никак».

Как если бы кто-то взял ластик и стёр не только рисунок, но и саму бумагу.

Анна не стала приближаться – не хотела пересекаться взглядами с теми, кто сейчас официально «фиксирует место происшествия». Она просто медленно сдвинулась по сцене так, чтобы смотреть на этот участок под чуть другим углом.

И тогда заметила то, что обычный человек точно бы не увидел.

На уровне человеческого глаза там не было ничего, кроме шевелящихся фигур и блеска спасательного одеяла. Но если смотреть немного выше, туда, где обычно собирается сигаретный дым, выходящий из легких, – именно в эту толщу воздуха – висела едва заметная, прозрачная складка.

Как морщина на ткани, которую попытались разгладить, но сделали это не до конца.

Складка была тонкой, как волос, и тянулась вертикально – от пола вверх. И от неё исходило то самое ощущение искусственного холода, которое она почувствовала во время концерта.

Анна ощутила, как по коже пробежали мурашки – не от страха даже, а от узнавания.

Такую «морщину» можно было оставить только очень тонкой, точечной работой; никакой спонтанный выброс, никакая «неуправляемая истерика потока» так себя не вела. Это был аккуратный, хирургический разрез.

Она уже видела такое.

Не здесь, не в этом клубе, не в этом десятилетии даже.

Где-то внутри, в глубине памяти, отозвался другой зал, другая сцена, другое время, когда по потолку ещё тянулись тяжёлые шторы, а не металлические фермы, когда зрители сидели, а не стояли, и когда вместо телефонов в руках у людей были программы концерта, сложенные пополам. Тогда, много лет назад, кто-то из её… коллег попробовал сделать подобный трюк, выдернув человека из зала, как карточку из колоды, – и закончилось всё очень плохо. Для всех.

Анна стиснула зубы, чтобы не выругаться вслух.

Те, кто это сделал сегодня, не просто знали, как работает их ковен; они либо были учёными тех же школ, либо слишком внимательно изучали последствия их работ.

И самое неприятное: в этой складке было ощущение не только холода, но и… пустоты вкуса. Как дешёвый спирт после хорошего вина.

– Пластик, – тихо, почти беззвучно сказала она, едва шевеля губами.

Чужая магия отзывалась стерильностью. Без запаха, без цвета, без собственного характера. Так работают те, кто не умеет любить города, но очень умеет пользоваться людьми.

– Простите, вам что-то нужно?

Голос прозвучал неожиданно близко, и Анна, чуть дёрнувшись, повернула голову.

Рядом с сценой стоял тот же человек в штатском, которого она видела в коридоре. Теперь он подошёл ближе, но не пытался залезть на сцену, словно уважая невидимую границу: есть пространство для музыкантов, а есть – для всех остальных.

– Вы давно здесь? – спросил он.

– Достаточно, – ответила Анна, не уточняя.

– Вы… – он поискал слова, словно не хотел выглядеть идиотом, – вы что-то проверяли? На сцене обычно, ну… водички попить приходят, а вы стоите, смотрите.

Она на мгновение задумалась, стоит ли играть в простушку, но потом решила, что смысла нет: этот человек всё равно будет задавать вопросы, и лучше сразу выстроить с ним нейтральный, но честный контакт.

– Я проверяла, – сказала она. – Как вёл себя зал в момент, когда ей стало плохо. Она кивнула в сторону бара.

– Иногда это… – она пожала плечами, – помогает понять, что было не так.

– Вы – врач? – удивился он.

Анна усмехнулась уголком губ.

– Нет. Музыкант.

И, после короткой паузы:

– Но когда ты двести лет работаешь с людьми, иногда что-то начинаешь в них понимать.

Он, конечно, решил, что это гипербола.

Его лицо чуть смягчилось: мол, артистка с юмором, хорошо.

– Вас уже когда-нибудь спрашивали, – он листнул страницу блокнота, – почему на ваших концертах люди иногда… теряют сознание?

Анна посмотрела на него через сцену, чуть наклонив голову.

– На всех концертах люди иногда теряют сознание, – ответила она. – Алкоголь, жара, эмоции, таблетки, которые не надо было пить с пивом… Вы же сами это знаете лучше меня.

Он промолчал, но по тому, как сжались у него губы, было понятно: знает.

У него наверняка была не одна статистика на этот счёт.

– Разница только в том, – продолжила Анна, – что к нам ходят люди, которые любят посильнее. Музыку, себя, других. Такие иногда падают чаще.

Это была правда. Но не вся.

Человек в штатском, кажется, колебался: с одной стороны, ему нужно было задавать вопросы; с другой – он чувствовал, что если начнёт давить раньше времени, получит не ответы, а закрытую стену.

– Ладно, – сказал он наконец. – На сегодня, пожалуй, хватит.

Он достал из внутреннего кармана визитку, подошёл ближе к сцене, протянул.

– Если вспомните что-то… необычное, – он чуть подчеркнул это слово, – во время концерта, лучше позвоните. Так всем будет проще.

Анна спустилась на ступеньку, взяла визитку двумя пальцами, мельком глянула: фамилия, инициалы, «старший лейтенант», номер телефона, герб, всё как положено.

– Если вспомню, – сказала она, убирая визитку в кардиган, – позвоню.

Он кивнул и отошёл, переключаясь уже на кого-то другого – бармена, кажется, который выглядел так, будто ему хотелось уйти в запой прямо сейчас, но он держался.

Анна осталась на сцене ещё на пару секунд, позволяя себе последний раз «послушать» зал. Складка в воздухе никуда не делась; она знала, что исчезнет только через сутки, может быть, через двое, когда пространство окончательно затянет эту рану.

Она мысленно запомнила её положение – относительно сцены, бара, входа – как запоминают координаты опасного рифа в море.

Потом сняла со стула свой планшет с текстами, который на всякий случай всегда лежал под рукой, хотя она давно знала все песни наизусть, проверила, не забыла ли что-то ещё, и, не оглядываясь, пошла обратно за кулисы.

Коридор встретил её снова лекарственным запахом и низким гулом голосов. Возле гримёрки стояла Марина – видно, не выдержала и вышла её ждать; она опиралась спиной о стену, скрестив руки на груди, и выглядела так, будто всё это время стояла, не двигаясь.

– Ну? – спросила она ещё до того, как Анна подошла.

– Там… чисто, – ответила Анна, и это слово прозвучало мрачно. – Слишком чисто.

Она открыла дверь, пропуская Марину вперёд, и добавила уже в полголоса:

– Как в операционной после операции, где забыли сказать, что пациента убили специально.

Марина вздрогнула, хотя метафора была всего лишь метафорой.

В гримёрке остальные сразу подняли на них глаза: Соня – с места, Алёна – от телефона, в который тупо смотрела, не видя экрана, Катя – от пустой папки, которую она уже минут десять листала, как будто там могли появиться новые ноты.

– Ну что? – спросила Соня. – Там написано кровью: «убью ещё пятерых»?

– Нет, – ответила Анна. – Если бы они умели оставлять такие послания, было бы проще.

Она прошла к стойке, налив себе воды, сделала несколько маленьких глотков – не для жажды, а чтобы вернуть голос к обычному человеческому режиму, – и, опираясь о край ладонями, сказала:

– Это был аккуратный выдерг. Чистый, холодный, чужой. Не паника, не случайная вспышка. Работа.

– Чья? – сразу спросила Катя.

Анна подняла голову и посмотрела на неё, на секунду задерживая взгляд.

– Наших коллег, – медленно сказала она. – Тех, кто работает через людей, а не с людьми.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого.

– Тех, кто считает, что город – это просто сцена для их личного спектакля.

Она помолчала, давая им возможность переварить, и уже тише добавила:

– И да. Они знали, где мы сегодня играем.

Слово «они» повисло в воздухе, как ещё одно эхо – не аплодисментов, не криков, а давней, очень старой истории, которой ей пока не хотелось делиться, но которую игнорировать уже не получалось.

В это время в телефоне Алёны вспыхнул экран – уведомление из какого-то чата.

Она машинально взглянула, и лицо её тут же изменилось: в глазах появился тот специфический блеск, который бывает у людей, читающих новости, где фигурирует их имя, даже если оно написано с ошибкой.

– Ну всё, – сказала она глухо. – Пошло.

– Что именно? – спросила Соня.

Алёна повернула к ним экран. На нём была открыта анонимная музыка-помойка, один из тех каналов, где всегда первым появлялось всё самое гадкое.

Пост был свежим – десятиминутной давности – и начинался фразой:

«Говорят, на концерте “Чистых Теней” только что умерла девушка. Кто был в “Афонии” – подтвердите/опровергните. Но если это правда, то, кажется, у нас новая “проклятая” группа».

Под постом уже шла цепочка комментариев: «я был там, выносят на носилках», «ничего удивительного, с такой музыкой», «они ещё в интервью шутили, что ведьмы, вот и дошутились», «треш, конечно, но хайп будет».

Анна посмотрела на эти строки так, словно перед ней лежали не буквы на экране, а живые черви, вылезающие из только что выкопанной ямы.

– Эхо, – тихо сказала она. – Эхо после аплодисментов.

Она знала: остановить его уже невозможно. Можно только попытаться перекричать. Или превратить в другую мелодию.

И именно этим им теперь придётся заниматься.