Читать книгу Тихая буря в ночи - - Страница 2

Школа встретила её знакомым гулом – смесью сотен голосов, скрипа дверей, грохота металлических шкафчиков и приглушённых шагов по полированному линолеуму. Здание напоминало огромный, шумный, переливающийся огнями аквариум. Здесь все плавали на виду, под пристальными лучами флуоресцентных ламп, застеклённые в своих ролях: отличники, спортсмены, бунтари, тихони. Стекла кабинетов были чистыми, прозрачными, создавая иллюзию всеобщей доступности и понимания. Но они же и отделяли, делая каждого островком в общем потоке. И за этими стеклами можно было утонуть, так и не сумев по-настоящему крикнуть. Просто открыть рот и выпустить беззвучные пузыри паники, которые никто не увидит и не услышит.

Оливия скользнула в этот поток, отработанным движением поправив маску «уверенной ученицы». Улыбка стала чуть шире, осанка – прямой, взгляд – направленным куда-то вдаль, будто она обдумывала что-то важное и интересное. Первые два урока – математика и физика – прошли в привычном, снотворном ритме. Она отвечала, когда спрашивали, делала записи в тетради ровным, бездушным почерком, изображала сосредоточенность. Внутренний холодный ком, принесённый из дома, слегка оттаял под теплом рутины, превратившись в привычный, тупой гул на заднем плане сознания. Может, так и должно быть? Может, это и есть взросление – просто носить этот холод внутри и делать вид, что его нет?

Перемена перед третьим уроком была отдана под тренировку в танцевальном зале. Танцы – ещё одна часть спектакля, но та, где маска порой сливалась с реальностью до неузнаваемости. Здесь можно было не думать, а чувствовать ритм, отдаваться движению, превращаться в чистую, безмысленную форму. Зеркальная стена зала отражала десятки стройных, подвижных тел в чёрных лосинах и топах. Музыка – мощный, битовый трек – заполняла пространство, вытесняя все мысли, заглушая внутренний гул.

– И пять, и шесть, и семь, и восемь! – кричала хореограф, миссис Эллен, отбивая такт. – Оливия, выше мах! Джессика, плечи! Соберитесь, девочки!

Оливия ловила своё отражение в зеркале: её тело было послушным и сильным, мышцы работали чётко, лицо выражало сосредоточенное усилие, а не боль. Она была здесь лучшей, и это знание давало короткие, острые всплески чего-то, похожего на удовлетворение. Прыжок, поворот, сложная связка на полу – всё получалось чисто, технично, безупречно. После особенно сложного па, выполненного с холодной, почти машинной точностью, миссис Эллен одобрительно хлопнула в ладоши.

– Вот так, Оливия! Видите, как надо? Идеальная работа!

«Идеальная работа», – эхом отдавалось в ее черепе. Идеальная. Каждое движение – ложь. Каждая улыбка – кража у настоящей себя. Она танцевала не от радости, а от отчаяния, выбивая из тела напряжение, которое копилось неделями, как статическое электричество, готовое убить разрядом. И в этот миг триумфа она ненавидела себя сильнее всего. За то, что даже здесь, в единственном месте, где могла быть собой, она оставалась актрисой. За то, что ее «идеальная работа» была всего лишь еще одним, самым изощренным, способом молчания.

Окружающие девушки улыбнулись ей, кто с искренней радостью, кто со скрытой, острой как бритва завистью. В этот момент, под всплеск адреналина и чужих взглядов, маска «успешной, талантливой танцовщицы» приросла к коже так плотно, что казалась настоящим лицом. Холодный ком внутри сжался до размера игольного ушка. Может, всё и правда хорошо? Может, она просто накручивает себя, как говорит мама? Может, Гарвард, ожидания, эта вечная усталость – это и есть счастье, а она просто слишком глупа, чтобы это понять?

Тренировка закончилась бурными, дежурными аплодисментами и всеобщей суетой. Оливия, вспотевшая и запыхавшаяся, вышла в коридор, ощущая приятную мышечную усталость – единственную усталость, которая имела право на существование, потому что ее можно было показать, ей можно было похвастаться. У дверей её поджидала Софи – её «светская» подруга, связь с которой поддерживалась больше по инерции и социальной необходимости, чем по настоящей близости. Софи была как яркая, шумная открытка – приятно получить, быстро надоедает рассматривать.

– О, смотрите, кто пришёл, наша звёздочка! – Софи игриво толкнула её плечом. – Тебя опять на всё школьное шоу поставят в центр, я чувствую. Будешь парить над нами, смертная, в блёстках и стразах.

– Перестань, – отмахнулась Оливия, но улыбка сама наползла на её лицо, липкая и чужая, подкреплённая недавним успехом. – Просто па получился.

– «Просто па», – передразнила её Софи, закатывая глаза с преувеличенным драматизмом. – У тебя всегда «просто» всё получается. Ты как эта картинка «безмятежный лебедь» – сверху красота и грация, а под водой лапки дрыгаются как у обезумевшего таракана. Кстати, видела новое видео у Лизы Коул? Она, кажется, уже обручилась с этим своим бойфрендом из колледжа. Выложила кольцо размером с грецкий орех. Прям как в плохой мелодраме, честное слово.

Они пошли вдоль коридора, и Оливия включилась в лёгкую, пустую болтовню – о новых сериалах, о том, кто с кем поссорился, о предстоящей вечеринке в субботу у кого-то из старшеклассников, куда её вряд ли позовут, а если позовут, она вряд ли пойдет. Она кивала, смеялась в нужных местах, коротким, звонким, фальшивым смехом, вставляла реплики. Маска «общительной, весёлой подруги» сидела так же удобно, как танцевальные лосины – плотно, не дыша, слегка натирая в самых уязвимых местах. Софи и не подозревала, что разговаривает не с Оливией, а с её умелым голограммным изображением, проецируемым на облако пара из-под люка её тревоги. И это было нормально. Так было безопасно. Так было одиноко.

Но именно в этот момент, когда спектакль шёл как по нотам, когда все маски были на своих местах и даже приносили облегчение от самой необходимости их носить, стекло аквариума дало первую, звенящую, необратимую трещину.

Они проходили мимо кабинета биологии. Дверь была приоткрыта, и оттуда донёсся резкий, едкий, тошнотворно-сладкий запах формалина. Оливия мельком глянула внутрь: на столах стояли аккуратные, жуткие ряды банок с заспиртованными образцами, на стене висела большая, подробная, яркая схема человеческого тела с алыми артериями и синими, холодными венами. И что-то в этом запахе, в этом изображении голой, разобранной на составные части анатомии, дрогнуло и порвалось внутри, как тонкая, давно натянутая струна.

Запах формалина въелся в ноздри, превратился в вкус страха на языке. Это был запах законсервированной, препарированной жизни. Именно такой, расчлененной на части – «успешную дочь», «талантливую танцовщицу», «прилежную ученицу», «веселую подругу» – она себя и ощущала. И где-то там, под всеми этими слоями, должно было биться что-то живое, настоящее, теплое. Но его, кажется, уже давно извлекли, заспиртовали и поставили на эту самую полку для всеобщего обозрения с табличкой «экземпляр идеальный, но нежизнеспособный».

Звон в ушах. Сначала тихий, едва различимый, как писк комара в тёмной комнате. Потом громче. Резкий, пронзительный, металлический, перекрывающий голос Софи, гул коридора, стук собственного сердца. Нет, сердце. Оно только что спокойно и устало стучавшее в груди, вдруг сорвалось с места, заколотилось с бешеной, хаотичной, панической частотой, бешено рванувшись вперёд, будто пытаясь вырваться через рёбра, обогнать саму смерть, которая вдруг стала осязаемой и дышала ей в затылок.

– …так я ей и сказала, представляешь? Что если он такой умный, почему до сих пор работает в… – говорила Софи, но её слова теперь доносились как сквозь толщу плотной, вязкой воды, искажённые, замедленные, невнятные.

Холод. Он пришёл не снаружи, а изнутри, будто кто-то влил ледяную ртуть прямо в вены, и она теперь растекалась, отравляя каждую клетку. Он вырвался из того самого места под рёбрами, где лежал холодный ком, и затопил всё тело с головокружительной скоростью. Пальцы похолодели, стали деревянными, чужими. Колени дрогнули, превратившись в ватные подушки, неспособные удержать вес.

– Оли, ты как? Ты в порядке? – голос Софи пробился сквозь нарастающий водопад шума, но звучал он бесконечно далёким, как из другого измерения. – Ты побледнела. Прямо как полотно. Тебе плохо?

Давление. Огромное, невидимое, всесокрушающее давление сжало её грудную клетку, как в стальных, бездушных тисках. Дышать. Надо дышать. Это базовый инстинкт, это просто. Но воздух не шёл в лёгкие, будто её горло сжала невидимая, холодная рука твари, поселившейся у неё внутри. Она пыталась вдохнуть глубже, но получались только короткие, поверхностные, бесполезные вздохи – жалкие попытки, как у рыбы, выброшенной на раскалённый берег. Мир вокруг поплыл, краски стали неестественно яркими, кислотными, а потом, наоборот, потускнели, слились в серую, мутную массу. Звуки то накатывали оглушительной лавиной, то отступали куда-то в бесконечную, звенящую пустоту.

«Не здесь. Только не здесь, не сейчас, при всех».

«Все увидят. Увидят, что я ненастоящая. Что я треснула».

«Я задохнусь. Сейчас. На этом самом месте, среди этих шкафчиков с наклейками».

«Я сойду с ума. Это оно и есть. Я уже схожу».

Мысли метались, как испуганные, ослеплённые птицы в клетке, ударяясь о череп, оставляя кровавые пятна паники на стекле рассудка. Ледяной ужас, чистый, первобытный и всепоглощающий, парализовал её, сковал мышцы, остановил время. Это было не похоже на обычную тревогу перед контрольной или выступлением. Это было физически. Это было здесь и сейчас. В её теле. Которое внезапно стало чужим, враждебным, вышедшим из-под контроля смертоносным механизмом, решившим уничтожить своего носителя.

– Мне… в туалет. Срочно, – она выдавила из себя хриплый, сорванный шёпот, не глядя на Софи, и, не дожидаясь ответа, рванула в сторону, едва управляя ногами, которые теперь были двумя негнущимися столбами изо льда и страха.

Она не бежала, её несло этой паникой, как щепку в бурном, чёрном потоке, смывающем всё на своём пути. Дверь в женский туалет на втором этаже, обычно тихое, пустынное и немного жуткое место, оказалась сейчас единственным возможным убежищем, благословенно близким островком спасения. Она влетела внутрь, проскочила мимо рядов раковин и зеркал, не глядя на своё искажённое, белое от ужаса, чужое отражение, и заперлась в дальней кабинке. Защёлка щёлкнула с тихим, окончательным, почти церемониальным звуком. Щёлк. Вы в ловушке. Вы в безопасности. Это одно и то же.

Тишина. Относительная, зыбкая. Только её собственное прерывистое, сиплое, надсадно-хриплое дыхание, похожее на предсмертные рыдания утопающего, да далёкий, приглушённый гул жизни из коридора, которая шла своим чередом, не подозревая, что здесь, в двух сантиметрах фанеры, рушится вселенная. Она облокотилась лбом о холодную, липкую металлическую перегородку, пытаясь уцепиться за эту физическую реальность, за этот холод, за эту грязь. Но реальность была вот эта: ледяная дрожь, бьющая в конвульсиях по всему телу, вышибающая зубы. Оглушительный, нестихающий звон в ушах – саундтрек к личному апокалипсису. Сердце, молотящее так бешено, что, кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри, выплеснув наружу всё нутро. И это ужасное, сокрушительное, абсолютное давление – как будто на неё опустился целый океан, и она сейчас лопнет, не выдержав его веса.

Она скользнула на пол, не в силах больше стоять, не в силах быть вертикальной. Линолеум был липким, холодным и отвратительным. Она обхватила колени руками, вцепившись в них так, что ногти впились в кожу сквозь ткань джинсов, стараясь сжаться в крошечный, твёрдый комок, стать меньше, исчезнуть, перестать занимать место в этом мире, который её не хотел и который она не могла вынести. «Дыши. Просто дыши. Четыре секунды вдох, семь – задержка, восемь – выдох». Но команды мозга, вычитанные когда-то в статье о медитации, не доходили до лёгких. Они терялись в паническом вихре. Каждый вдох был мучительным, коротким, клокочущим. В глазах темнело, по краям зрения поплыли чёрные, бархатистые пятна. Она боялась потерять сознание здесь, одной, в этой кабинке с тусклым граффити на двери и запахом хлорки. Умереть от страха в школьном туалете. Какой позор. Какая ирония. Какая совершенная, законченная глупость.

«Я умру. Сейчас. Вот здесь, на полу общественного туалета, в двух шагах от класса, где мы только что проходили сонеты Шекспира о вечной любви. И все, кто найдет меня, увидят размазанный тушью взгляд, мокрое от пота и слез лицо, позу сломанной куклы. И они не поймут. Они скажут «нервы», «переутомилась», «гормоны», «стресс перед экзаменами». Они не узнают, что меня убила не усталость. Меня убила тишина. Та самая тишина, что копилась за каждым «у меня все хорошо», за каждой идеально выполненной комбинацией, за каждой светской улыбкой. Тишина стала таким густым, вязким киселем, что он заполнил собой все, не оставив места для воздуха. А потом он застыл. И теперь я внутри. Я в янтаре своей собственной лжи, и я задыхаюсь, и никто не видит, потому что снаружи все видят только красивый, прозрачный, мертвый камень».

И тогда, в самом пике этого отчаяния, когда казалось, что следующего вдоха уже не будет, её пальцы, холодные, онемевшие и почти нечувствительные, нащупали в кармане худи телефон. Он был тёплым, почти горячим от близости к телу, единственной живой, пульсирующей точкой в этом ледяном аду. Она вытащила его, и яркий, слепящий свет экрана в полумраке кабинки ослепил её, стал якорем. Рука дрожала так, что она трижды промахнулась, прежде чем сканер отпечатка пальца наконец щёлкнул, открывая портал в другой мир.

Что делать? Кому написать? Маме? «У меня паническая атака в школьном туалете, забери меня, я не могу, я не могу, помоги». Нет. Она представила её лицо в мельчайших деталях – растерянное, испуганное, а потом разочарованное, сжатые губы, вздох. «Оливия, соберись. Ты же сильная. Не позорь нас». Это не входило в сценарий идеальной дочери. Софи? Стеснялась. Боялась выглядеть слабой, сломанной, ненастоящей. Боялась, что это станет новой сплетней, новой меткой.

Её пальцы, будто сами, помимо её воли, потянулись к иконке браузера. В поисковую строку она одним дрожащим, но решительным движением вывела: «я не могу дышать паника страх смерти». Страница выдачи замигала десятками ссылок на медицинские сайты, форумы, статьи с дурацкими картинками спокойных людей в позе лотоса. Она пролистывала их, не читая, глаза зацепились за знакомые, ужасающие, точные как диагноз слова: «тахикардия», «удушье», «дереализация», «деперсонализация», «страх сойти с ума или умереть». Это был она. Это был её портрет, составленный из медицинских терминов. Это был не вымысел, не слабость, не «просто нервы». Это была болезнь с названиями.

И тут, внизу одной из страниц, в разделе комментариев, затерянная среди рекламы и банальных советов «выпить валерьянки», она увидела ссылку. Небольшой, ничем не примечательный никнейм – @river_inside – и одну-единственную фразу, написанную строчными буквами, без точек: «если тебе тоже так же хреново заходи сюда там свои никто не осудит»

Оливия кликнула. Ссылка увела её за пределы привычных, вылизанных соцсетей, на странно оформленный, минималистичный форум с тёмной, глубокой синей темой, напоминающей ночное небо или дно океана. Название сайта было простым, кричащим и бесконечно понятным: «i-cant-breathe». «Я-не-могу-дышать».

Она замерла, а потом залипла на главной странице. Никаких ярких картинок, лайков, подписчиков, рекламы кроссовок или курсов по медитации. Только список тем, похожих на названия глав в книге общей боли: «Первый раз. Не понимаю, что происходит», «Прямо сейчас плохо. Нужна рука», «Как объяснить другим, что я не придуриваюсь?», «Советы по выжинию в метро/лифте/на уроке», «Просто поболтать. Я здесь». И посты. Короткие, длинные, отчаянные, спокойные, написанные с ошибками и идеальной пунктуацией.

«Сегодня в метро. Опять. Давило так, что думал, лопнут лёгкие. Думал, умру на глазах у всех этих людей с наушниками. Никто даже не заметил. Просто еще один парень, которому плохо. Может, пьяный. Стыд сожрал меня живьем.»

«Мама говорит, что я симулянтка и просто не хочу идти в школу, чтобы сидеть в телефоне. А у меня сердце выпрыгивает, когда я думаю о выходе из дома. Мне кажется, дверная ручка ударит меня током. Это же ненормально? Это ненормально.»

«Пытался рассказать лучшему другу. Он сказал «да расслабься, выпей пива, с девчонками погуляй». Он не понял. Теперь я не могу смотреть ему в глаза. Как будто я его обманул, притворяясь нормальным все эти годы.»

«У кого-то тоже бывает, что мир становится как будто плоским, картонным и ненастоящим? Как декорация? И ты в ней тоже ненастоящий? Или это только у меня?»

Оливия замерла, прижав телефон к груди, поверх бешено колотящегося, но уже чуть замедляющегося сердца. Она читала, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз – не истеричные, а тихие, горячие, облегчающие, как долгожданный дождь после засухи. Она не была одна. Она не была чудовищем, не была симулянткой, не была «просто нервной» или «избалованной». Здесь, в этой синей цифровой бездне, были такие же, как она. Люди, которые тоже носили маски и ломались в тишине туалетных кабинок, лифтов, своих комнат, пустых парков. Люди, которые тоже боялись дверных ручек, толпы, тишины и собственных мыслей. Люди, которые тоже чувствовали, что они – ошибка в системе, бракованный экземпляр.

Страх и паника не отступили магическим образом, не растворились. Но их острота, их изолирующая, безумная, вселенская сила – чуть ослабела. Она перестала быть единственным, избранным для страдания существом во всей вселенной. Ад был здесь, за тонкой стеклянной стеной нормальности, которую она так старательно полировала каждое утро. И в этом аду, оказывается, жили тысячи. Они молчали в реальной жизни, но здесь, под никами, они кричали. И её беззвучный крик наконец-то нашёл эхо.

Дыхание понемногу выровнялось, превратившись из хрипов в глубокие, дрожащие, но всё же вдохи и выдохи. Сердцебиение стало не таким бешеным, больше похожим на учащённый, но человеческий пульс. Дрожь утихла, сменившись глухой, всепроникающей, костной усталостью, как после долгой, изнурительной болезни, когда тело потратило все ресурсы на борьбу и теперь лежит пустой, выжженной оболочкой.

Она всё ещё сидела на холодном, липком полу кабинки, щеки были мокрыми и грязными от слёз и размазанной туши, губы солёными от слёз. Макияж, наверное, был уничтожен. Но внутренний ледяной ком… он не исчез. Он никуда не делся. Но теперь в нём, в самой его сердцевине, теплился, пытался разгореться крошечный, слабый, но упрямый огонёк. Огонёк чужого, но такого родного, такого понятного страдания. Огонёк того, что её боль имела право на существование. Что она была не одна в своём аквариуме.

Она вытерла лицо бумажным полотенцем, и на белой, грубой, царапающей бумаге остались грязно-серые, чёрные и телесные разводы – следы туши, тонального крема, пудры и страха. Это был самый честный её портрет за долгие месяцы, может, годы. Не фотография в инстаграме с идеальными бликами и подобранным фильтром, а это – смазанный, неопрятный, живой, дышащий след боли. Она скомкала бумагу, сжала её в тугой комок, почувствовав, как материал сопротивляется, и швырнула в металлическую урну. Уничтожила доказательства. Стерла улики. Но в кармане телефон, тёплый и живой, как второе, цифровое сердце, напоминал о другом доказательстве – о том, что её боль не была призраком, игрой воображения, слабостью характера. Её боль имела адрес. Её боль имела свидетелей.

Форум «i-cant-breathe» был не просто сайтом. Он был криком, высеченным в цифровом камне. Он был надписью на стене её личного ада, оставленной теми, кто прошёл здесь до неё: «Здесь был я. Я тоже страдал. Я тоже боялся. Ты не одна». И это знание было страшным и спасительным одновременно. Страшным – потому что делало боль реальной, законной, а не плодом её разболтанных нервов или плохого воспитания. Спасительным – потому что в этой реальности, в этой легитимности, она больше не была монстром-одиночкой, ошибкой природы. Она была частью чего-то большего. Частью тихого, невидимого, страдающего племени.

Звонок с урока, пронзительный, требовательный и бездушный, прорезал тишину туалета, ворвавшись в её временное убежище. Урок. Психолог. Нормальная жизнь, этот безостановочный конвейер, требовал, чтобы рыба вернулась в аквариум и продолжила плавать по кругу, открывая и закрывая рот в беззвучной песне благополучия.

Оливия медленно, с усилием, поднялась, опираясь о холодную стенку. Каждое движение давалось с трудом, будто её тело налилось свинцом. Она подошла к раковине, на секунду встретилась взглядом с девушкой в зеркале – бледной, с красными, опухшими глазами, с тёмными кругами, с размазанными чёрными дорожками по щекам. Это лицо было незнакомым и самым честным за долгое время. Она умылась ледяной водой, которая обожгла кожу, смывая остатки маски. Маска «всё в порядке» была разбита вдребезги, смыта в канализацию вместе с косметикой. Но аквариум ждал. И рыба, даже с треснувшим навсегда стеклом своей собственной души и с только что найденным люком в лице странного синего форума, должна была снова выплыть на всеобщее обозрение, под яркий, безжалостный свет флуоресцентных ламп.

Она вытерла лицо новым, жёстким полотенцем, поправила сбившиеся волосы, пытаясь привести себя хоть в какой-то, самый минимальный, вид. В кармане телефон, тёплый и живой, тихо вибрировал – может, уведомление из общего чата, может, сообщение от мамы. Он напоминал о том, что у неё теперь есть тайный люк, потайной ход из этого сверкающего, душного аквариума. Люк под названием «i-cant-breathe». И этот люк был одновременно и спасением, и приговором. Спасением – потому что вёл к воздуху. Приговором – потому что подтверждал: да, ты действительно не можешь дышать. И это ненадолго.

Она глубоко, сознательно, с усилием вдохнула, чувствуя, как воздух, холодный и резкий, наконец-то наполняет лёгкие, пусть и с болью, пусть и с сопротивлением. Потом выдохнула, выпустив из себя часть того ледяного ужаса. И потянула за ручку двери кабинки. Скрип. Щелчок.

И вот она снова в гуле, в свете, в потоке. Снова среди всевидящих стекол и беззвучных пузырей. Она идет по коридору, и шаги её ещё неуверенны, но уже твёрже. Трещина на её внутреннем, невидимом стекле осталась. Она будет звенеть при каждом неловком движении, при каждом взгляде матери, при каждом упоминании Гарварда. Но теперь она знала – она не одна за этим стеклом заточена. Там, в синей темноте экрана, в тишине чужих исповеданий, плавало целое племя таких же треснувших рыб. И это знание было тяжелым, и горьким, и самым нужным, что у неё было.