Читать книгу Медвежья лощина - - Страница 10

Эрик резко сел на кровати, словно катапультированный невидимой силой. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм, а тяжелое, рваное дыхание обжигало пересохшее горло. Всё тело покрылось предательской испариной, словно он только что вынырнул из ледяной воды. Холодный, липкий пот обволакивал кожу, заставляя непроизвольно вздрагивать, словно от прикосновения ледяных пальцев, блуждающих по телу. В полумраке комнаты его взгляд метался, беспокойно скользя по предметам мебели, пытаясь ухватиться за знакомые очертания, за твердую почву реальности, чтобы убедиться, что он в безопасности, в своей постели, в своем доме.

Сон был таким реалистичным, таким… живым, что на несколько мгновений он действительно поверил: вот он снова там, в этом прекрасном, умиротворяющем лесу, лесном оазисе, до которого ему, вероятно, никогда больше не добраться в реальности, а только в этом изматывающем сознание сне. И перед ним – знакомые, но измученные лица: коротко стриженная девушка, чьи глаза, несмотря на усталость, полны невысказанной грусти и глубокой потери, мужчина с длинными, спутанными волосами, словно проснувшийся от долгого, кошмарного сна, отягощенный его последствиями, и два мальчишки, неподвижно лежащих без сознания на влажной земле, словно выброшенные безжалостной волной на чужой и неприветливый берег. Их бледные лица и неестественная поза вселяли животный ужас.

Раньше кошмары были другими. Если это вообще можно назвать кошмарами. Скорее, мучительные, смутные образы насилия и потерь, преследовавшие его в полузабытьи, рваные обрывки воспоминаний, которые он тщетно, годами, пытался собрать в единое целое и осмыслить. В этих фрагментах он снова и снова оказывался там, в той проклятой долине, чувствуя тошнотворный запах пороха, видя искажённые ужасом лица погибших товарищей, слыша крики боли и отчаяния, эхом отдающиеся в его голове, разрывая ее на части. Были и эпизоды лунатизма, периоды бессознательного блуждания по дому, пугавшие его самого и, конечно, его близких, оставлявшие его на следующий день опустошенным, разбитым, и полным необъяснимого, гнетущего страха. Иногда его захлестывала немотивированная агрессия, вспышки гнева, возникавшие, казалось, из ниоткуда, и направленные на тех, кто пытался к нему приблизиться, коснуться его израненной души своим сочувствием, своими теплыми словами. Но такого… такого, как сейчас, ещё ни разу не было. Это был не просто кошмар, а яркое, осязаемое погружение в прошлое, стирающее грань между реальностью и воображением, затягивающее его в воронку давно забытых, но не пережитых до конца эмоций и болезненных воспоминаний. Сон настолько захватил его, что он почти физически мог почувствовать влажность травы под ногами, услышать пение птиц в кронах деревьев и даже ощутить легкое, прохладное прикосновение ветра к лицу, несущее с собой запахи леса и сырой земли.

Посттравматический синдром – та ещё дрянь. Он, как никто другой, знал это. Знал по себе, по бесконечным, безрадостным рассказам сослуживцев, травмированных войной не меньше его, по сухим строчкам учебников и медицинских статей, которые он с остервенением изучал во время длительной, мучительной реабилитации, пытаясь понять, что с ним происходит. Но теория – это одно, а практика – совсем другое, особенно когда рядом с тобой живут самые дорогие, самые любящие люди, чьи жизни неразрывно сплелись с твоей собственной. Как защитить их от своей боли, от своих внутренних демонов, от той тьмы, которая то и дело норовит вырваться наружу и поглотить все светлое на своем пути? Как убедить их, что он все еще тот человек, которого они полюбили, тот Эрик, которого они знали до войны, а не сломанный, искалеченный войной зверь, способный причинить им нестерпимую боль? Как доказать, что он способен на любовь, а не только на разрушение?

А если взять в расчёт тот факт, что он не просто человек, переживший войну, а хорошо обученный, профессиональный солдат, то дело дрянь втройне. Его годами учили убивать, выживать в самых нечеловеческих условиях, подавлять любые эмоции, превращая в безжалостную машину для убийства. Он – машина войны, запрограммированная на уничтожение, механизм, созданный для беспрекословного выполнения приказов, а не для любви, сострадания и заботы. И теперь эта программа давала сбой, выплескивая наружу накопившуюся годами боль и травму, грозясь разрушить все, что он так старательно строил после возвращения домой. Он не мог позволить себе потерять контроль, не мог допустить, чтобы его навыки и инстинкты обратились против тех, кого он должен защищать, против единственных людей, ради которых он еще жил. Он должен был найти способ справиться с этим, загнать обратно в клетку своих демонов, прежде чем эта кромешная тьма поглотит его самого и тех, кто ему дорог, оставив после себя лишь пепел и зияющую пустоту. В комнате воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым, сбившимся дыханием – предвестник грядущей бури, которая с каждой секундой набирала силу и разворачивалась в его истерзанной душе. Он чувствовал, как она подступает все ближе, угрожая захлестнуть его с головой. Он должен что-то предпринять. Прямо сейчас.

Лекарства, которые когда-то прописывал ему психиатр, словно утратили свою силу, превратившись в бесполезные пилюли, не способные заглушить бушующую в нем бурю. Казалось, активный ингредиент испарился, оставив лишь мел, который он глотал с горечью поражения. Доктор, вначале полный оптимизма и готовый бросить вызов любым демонам, теперь лишь беспомощно разводил руками, в его глазах читалось отчаяние и признание собственного поражения. Арсенал его знаний, его опыт, годы практики и постоянного изучения новых методик – все оказалось бессильным перед лицом посттравматического синдрома Эрика. Болезнь цепко держала его, словно вампир, выпивающий все жизненные силы, не поддаваясь ни одной попытке лечения, словно нарочно издеваясь над их усилиями, играя с ними в жестокую игру, где выигрыш – лишь продолжение мучений Эрика.

Сеансы психотерапии, призванные залечить душевные раны, очистить их от гноя воспоминаний, вопреки ожиданиям, казалось, лишь вскрывали новые, более глубокие и болезненные слои травмы. Вместо исцеления, они выкапывали похороненные кошмары, заставляя их танцевать перед глазами Эрика, усугубляя его страдания. Он чувствовал себя археологом, раскапывающим древнее захоронение, но вместо ценных артефактов находил лишь кости и прах, напоминающие о смерти и разрушении. Облегчение не приходило, а лишь нарастало чувство безысходности, словно его затягивало в зыбучие пески отчаяния.

Он продолжал просыпаться в холодном поту, простыни влажные и склизкие от страха, сердце бешено колотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке, а в голове вновь и вновь прокручивались сцены пережитого ужаса, как заевшая пластинка. Кошмары, непрошеные гости из прошлого, посещали его каждую ночь, не давая покоя и превращая сон в пытку, заставляя вновь переживать события, которые он отчаянно пытался забыть. Никакие снотворные, даже самые сильные, купленные втайне и принятые в огромных дозах, не могли избавить его от этого кошмара наяву. Они лишь притупляли сознание, оставляя кошмары реальными и осязаемыми.

Дневные панические атаки стали его постоянными, незваными спутниками, преследуя его повсюду, как тень, от которой невозможно избавиться. Они обрушивались на него внезапно, без предупреждения, словно удар молнии, заставляя цепенеть посреди шумной улицы, парализуя его волю и превращая в беспомощную куклу, дергающуюся под невидимыми нитями страха. Иногда атаки душили его в собственной квартире, превращая ее в клетку, лишая возможности дышать, заполняя легкие обжигающим страхом, словно кто-то накинул ему на лицо подушку, лишая кислорода.

Доктор, наблюдая за его мучениями, видел, как медленно угасает искра жизни в глазах Эрика, чувствовал, что его профессионализм терпит крах. Беспомощность парализовала его, угнетала, словно тяжелый груз, лежащий на плечах. Ему казалось, что он исчерпал все доступные методы, что арсенал лекарств и техник бессилен перед таким глубоким, изматывающим страданием. Он понимал, что копается в темноте на ощупь, не имея ни малейшего представления, как помочь Эрику выбраться из этой бездны. Он чувствовал себя слепым поводырем, ведущим другого слепого через лабиринт.

Эрик словно был заключен в тюрьму собственного разума, закован в цепи воспоминаний, каждое звено которых выковано из боли и отчаяния, а стены его камеры воздвигнуты из страха и боли, словно неприступная крепость. Ключи к освобождению были потеряны, возможно, навсегда, утоплены в море слез и отчаяния, и это осознание гнетуще давило на плечи не только Эрика, но и его доктора. Он был заперт внутри этого кошмара, и никто не знал, как его вытащить оттуда, как прорубить брешь в этой стене тьмы и вернуть его к свету. Доктор понимал, что времени остается все меньше, и если он не найдет выход, Эрик может навсегда остаться в этой тюрьме.

Но теперь под угрозой его карьера военного. Мужчина застонал в голос, кляня самого себя на чём свет стоит. Вся жизнь Эрика была заключена в службе Родине, в дисциплине, в строгом следовании приказам и кодексу чести. Он с гордостью носил форму, с честью выполнял свой долг, видел в армии не просто работу, а свое призвание, свой дом. Каждое утро, просыпаясь под звуки горна, он ощущал прилив сил и гордости за принадлежность к этому братству храбрых и сильных. Он помнил каждого солдата по имени, знал их семьи, переживал за их успехи и неудачи. Для него армия была не просто местом службы, а семьей, и мысль о том, что он может потерять все это, казалась невыносимой. А теперь в любой момент его могут просто списать за ненадобностью, словно старую, изношенную вещь. Эта мысль терзала его, лишая сна и аппетита. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как рушится мир, который он строил годами.

Уже сейчас сослуживцы шушукались за его спиной так, будто уже всё решено и приказ о его увольнении из армии уже подписан. Он ловил на себе сочувствующие, а порой и насмешливые взгляды. Шепот и перешептывания преследовали его повсюду: в столовой, в казарме, даже в штабе. Эрик чувствовал себя изгоем, человеком, которого уже вычеркнули из их рядов. Он был словно зараженный, к которому боялись подойти близко. Это гнетущее ощущение неизвестности и презрения давило на него с каждым днем все сильнее. Он отчаянно пытался понять, как все могло так быстро рухнуть, и что он может сделать, чтобы исправить ситуацию. Он перебирал в голове все возможные варианты, но ни один из них не казался достаточно надежным. Ночи напролет он проводил, всматриваясь в потолок, пытаясь найти выход из этого лабиринта отчаяния, но безуспешно. Каждое утро он просыпался с ощущением тяжести на сердце, зная, что новый день принесет новые унижения и сомнения. Он чувствовал, как его уверенность тает с каждым часом, а надежда на лучшее превращается в пепел.

Что же, собственно, произошло? Неужели ошибка в ходе учений? Провал на важном задании? Или, может быть, кто-то решил занять его место, плетя интриги и распуская грязные сплетни? Эрик никак не мог найти ответ. Слухи множились, обрастая всё новыми и новыми подробностями, но ни один из них не давал четкого понимания причин происходящего. Ему казалось, что он попал в какой-то кошмарный сон, из которого никак не может проснуться. Он пытался поговорить с командирами, выяснить правду, но его избегали, отделываясь уклончивыми фразами и обещаниями разобраться. Это молчание, эта неопределенность убивали его медленно и мучительно.

Он вспоминал свои прошлые заслуги, награды, похвальные грамоты. Неужели всё это ничего не значит? Неужели годы безупречной службы будут перечеркнуты одним росчерком пера? Он не мог поверить, что справедливость так слепа и безжалостна. Эрик чувствовал себя преданным, обманутым, брошенным на произвол судьбы. Он больше не видел смысла в своей дальнейшей службе, но и представить себе жизнь вне армии не мог. Это был замкнутый круг отчаяния, из которого, казалось, не было выхода.

Он продолжал ходить на службу, выполнять свои обязанности, но делал это уже без прежнего энтузиазма. В глазах погас огонь, а в движениях появилась какая-то обреченность. Он стал тенью самого себя, тенью того гордого и уверенного в себе офицера, которым он был еще совсем недавно. Эрик ждал, как приговоренный своей казни, и эта неизвестность была страшнее самой смерти. Он понимал, что от него мало что зависит, что его судьба в чужих руках, но продолжал надеяться на чудо, на какое-то неожиданное спасение. В глубине души еще теплилась слабая искорка надежды, которая не давала ему окончательно сломаться. Он верил, что справедливость все-таки восторжествует, и он сможет доказать свою невиновность и вернуть себе свое честное имя и свое место в армии. Но с каждой секундой эта искорка становилась все слабее и слабее, и Эрик боялся, что она вот-вот погаснет навсегда.

Вчерашний день обернулся для Эрика настоящим кошмаром. Внезапно накативший приступ посттравматического синдрома обрушился на него всей своей тяжестью, заставив забыть о времени и месте. Картины прошлого, вспышками болезненных воспоминаний, нахлынули на него, выворачивая душу наизнанку. В панике, боясь потерять контроль и нанести вред своим сослуживцам, он сорвался с места и выбежал из части, словно его ошпарили кипятком, оставив за спиной удивленные и встревоженные взгляды.

Сознание вернулось к нему лишь в густой чаще леса, где разыгралась настоящая буря, словно отражая бурю в его душе. Оглушительный грохот грома бил по ушам, вызывая неприятное ощущение заложенности и усиливая дезориентацию, а яркие вспышки молний, прорезающие темное небо, слепили глаза, заставляя их рябить и выхватывая из мрака причудливые, пугающие силуэты деревьев. Эрик не мог вспомнить, как оказался в этом диком месте. Его память словно стерла последние события, оставив зияющую пустоту, и теперь он судорожно пытался собрать обрывки ускользающих мыслей воедино. Но еще больше его пугала мысль о том, как теперь выбраться из этого непролазного бурелома, где каждый шаг давался с трудом, ноги вязли в размокшей земле, а вокруг царили только хаос, непроглядная тьма и шепот ветра, казавшийся зловещим предостережением. Чувство беспомощности и одиночества охватило его с головой, сдавливая горло и заставляя сердце болезненно сжиматься. Он был один на один с бушующей стихией, потерянный и отчаянно нуждающийся в помощи.

Когда он уже отчаялся выбраться из этой проклятой чащи, когда желудок сводило от голода, а надежда медленно, но верно угасала, Эрик внезапно буквально вывалился на большую поляну, залитую мягким лунным светом и резким светом молний. Ветки цеплялись за его изорванную одежду, оставляя на коже красные царапины, но он уже не обращал на это внимания. Перед ним открылось зрелище, казавшееся нереальным после нескольких дней блужданий по лесу, словно мираж, сотканный из его собственных истощенных желаний.

В центре поляны стоял старый, очень старый дом о двух этажах, словно сошедший со страниц сказок, которые ему читали в детстве. Он вспомнил сказки о добрых феях и злых колдуньях, о затерянных путниках, нашедших приют, о волшебных домах, появляющихся из ниоткуда для нуждающихся. Деревянные стены почернели от времени, местами облупилась краска, обнажая серое дерево, и мох густо оплетал фундамент, но в целом здание выглядело крепким и обжитым, словно пережило не одно поколение. В окнах мерцал теплый, манящий свет, свет жизни, в противовес беспросветной тьме леса, словно приглашая войти и забыть о своих невзгодах. От облегчения, смешанного с истощением, он едва не расплакался в голос. Ноги подкашивались, мышцы горели от усталости, каждая клетка тела кричала о необходимости отдыха, но он, собрав последние силы, сделал несколько шагов вперед. Он уже представлял себе теплую постель, мягкую и чистую, пахнущую лавандой и свежестью, и тарелку горячего супа, аромат которого заполнял бы все вокруг, супа с дымком и травами, словно сваренного на костре.

Мужчина почему-то думал, что в таком большом доме наверняка живет огромная дружная семья, шумная и гостеприимная, готовая принять путника и обогреть его своим теплом. Он даже представил себе, как его усаживают за большой стол, заваленный едой – румяными пирогами, сочным мясом, овощами с огорода, а вокруг звучит смех и дружеские разговоры, ощущение безопасности и принадлежности, которого он так давно не испытывал. Он грезил о возможности разделить с кем-то свой ужин, рассказать о своих приключениях и просто почувствовать себя снова живым, а не одиноким скитальцем.

Но для него стало ещё большей неожиданностью, когда на пороге появилась женщина. Маленькая, хрупкая, с тонкими чертами лица, словно выточенными из слоновой кости, и большими печальными глазами, в которых читалась грусть, глубина которой невозможно было измерить, океан скорби, затопивший ее душу. Она казалась сотканной из хрупкости и неземной красоты, словно лесная нимфа, внезапно материализовавшаяся из воздуха, воплощение тоски и утонченности. Что-то в её облике, в манере держаться, в тихой грации движений, в чуть склоненной голове и едва заметной улыбке, напомнило ему его бывшую жену, Анну. Та тоже была невысокой и изящной, с той же трогательной беззащитностью во взгляде, словно вечно нуждалась в защите и ободрении.

В его памяти всплыли картины прошлого, яркие и болезненные, как осколки разбитого зеркала, отражающие моменты счастья, которые уже никогда не вернуть – как Анна, улыбаясь своей лучезарной улыбкой, встречала его каждый вечер с работы на крытой веранде, увитой виноградом, где пахло свежими цветами и летним дождем, его личным маленьким раем. Она готовила ему ужин, простой, но такой вкусный, с любовью и заботой, рассказывала о прошедшем дне, о своих маленьких радостях и заботах, смеялась заразительным смехом, который наполнял дом уютом и счастьем, делая его не просто местом, где он жил, а настоящим домом. Встречала вплоть до самого страшного дня, дня её смерти под колёсами пьяного водителя, дня, когда его мир рухнул, оставив после себя лишь зияющую пустоту, черную дыру, поглотившую все светлое и доброе.

Образ Анны, так ярко вспыхнувший в его памяти, заставил сердце болезненно сжаться, словно его схватили ледяной рукой. Боль утраты, которую он так старался заглушить годами, прячась за работой и безразличием, выстраивая вокруг себя броню цинизма, вновь нахлынула на него с новой силой, обжигая, словно кислота, разъедая его душу. Он вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным, как ребенок, потерявшийся в темном лесу, лишенным всякой надежды на спасение. Ему захотелось упасть на колени и закричать от горя, выплеснуть всю боль, накопившуюся в сердце, но он сдержался, боясь спугнуть призрачный образ, возникший перед ним, боясь нарушить хрупкую тишину воспоминаний.

Она стояла, словно видение, связывая его с прошлым, и он боялся, что, если он заговорит, видение исчезнет, оставив его снова одного в этой проклятой чаще.

Женщина медленно подняла руку, словно предлагая ему войти. Её жест был робким и неуверенным, но в то же время полным надежды.

– Вы должно быть устали, – прозвучал тихий, мелодичный голос, словно звон колокольчика на ветру. Голос этот тоже напомнил Эрику Анну. – Позвольте мне предложить вам немного еды и отдых.

Эрик не мог пошевелиться. Он смотрел на женщину, как завороженный, не в силах оторвать от нее взгляд. Он не знал, что сказать, что сделать. Часть его хотела броситься к ней и обнять, другая – бежать прочь со всех ног, боясь, что это всего лишь иллюзия, что она исчезнет, как только он протянет руку.

– Кто вы? – наконец вымолвил он, голос его был хриплым и дрожащим.

Женщина слегка улыбнулась, и эта улыбка на мгновение осветила её печальное лицо.

– Это не важно сейчас, – ответила она. – Важно только то, что вы здесь. И что вам нужна помощь.

Она отступила в сторону, приглашая его в дом. Внутри царил полумрак, освещенный лишь несколькими свечами, расставленными на полках и столе. Воздух был наполнен запахом трав, сушеных цветов и старого дерева. Это был запах уюта и спокойствия, запах, который словно обволакивал его со всех сторон, успокаивая и исцеляя.

Эрик, не говоря ни слова, переступил порог. Он не знал, что его ждет в этом старом доме, но в глубине души он чувствовал, что здесь он найдет то, что давно потерял. Возможно, это будет лишь временное убежище, короткий перерыв в его бесконечных скитаниях. Но, возможно, это будет что-то большее. Возможно, это будет шанс начать все заново.

А потом… просто свалился с ног и дальше темнота. Была ли ещё кто-то в доме, кроме прекрасной незнакомки, Эрик не знал. Голова раскалывалась на части, словно ее пытались расколоть изнутри молотом, во рту пересохло так, что язык казался куском наждачной бумаги, и воспоминания о вчерашнем вечере всплывали обрывочными кадрами, как скверная кинопленка, проецируемая на стену его сознания. Изображение дергалось, звук пропадал, оставляя лишь фрагменты ощущений. Он помнил только ее: светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам словно водопад лунного света, большие испуганные глаза, отражающие нечто большее, чем просто страх – в них плескалось отчаяние, решимость и какая-то болезненная тайна, и решительный жест, когда она указала ему на дверь. А потом… темнота, обрушившаяся на него подобно внезапно упавшему занавесу, оборвав все чувства и мысли.

Как эта хрупкая женщина дотащила его, бесчувственного, до кровати, он даже представить себе не мог. Мужчина весил немало, под центнер точно, a она просто переломилась бы под его тяжестью, словно тростинка на ветру. Это казалось непостижимым, нарушающим законы физики и здравого смысла. Возможно, он был не настолько тяжел, как думал, в полубессознательном состоянии мышцы расслабились и вес распределился иначе, или она обладала невероятной силой, скрытой под этой хрупкой внешностью, силой, порожденной отчаянием и необходимостью.

Повернув голову с трудом, словно она была прикована к подушке невидимой цепью, скованная болью и слабостью, он заметил в кресле крошечную фигурку женщины, которая не побоялась пустить его, незнакомца, в дом. Сейчас она крепко спала, свернувшись калачиком, словно маленький испуганный зверек, ищущий защиты в самом себе, в коконе из усталости и страха. Только иногда, сквозь тишину комнаты, прорывались тихие стоны во сне, и её тело слегка дрожало, выдавая пережитое напряжение, бурю эмоций, которая обрушилась на нее за последние сутки. В полумраке комнаты её лицо казалось еще более юным и беззащитным, чем накануне, почти детским. Свет луны, проникающий сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал на ее лице причудливые тени, подчеркивая уязвимость, ее хрупкость и беззащитность перед жестоким миром.

У Эрика в груди что-то дрогнуло. Слишком давно он не чувствовал ничего подобного, слишком долго не смотрел на женщин не как на потенциальную опасность, источник предательства или временное развлечение, а как на человека, нуждающегося в помощи. Забытое чувство нежности и удивления прокралось в огрубевшее сердце, как росток сквозь асфальт, пробиваясь через слои цинизма и разочарования, через броню, выкованную из боли и потерь. Он поразился её храбрости – или, возможно, безрассудству, граничащему с безумием – и одновременно испытал укол вины за то, что стал причиной ее беспокойства, невольным источником ее страха, грузом, с которым она справилась в одиночку.

Кто она? Почему помогла ему, незнакомому мужчине, находящемуся в беспамятстве? И чего ей это стоило? Какие тайны она скрывает в глубине своей души? Эти вопросы роились в голове, требуя ответов, словно назойливые насекомые, не дающие покоя, не позволяющие сконцентрироваться. Ему необходимо было узнать правду, понять мотивы поступков этой незнакомки, но сейчас, глядя на её спящее лицо, на эту тихую гавань спокойствия и уязвимости, он понимал, что сначала нужно дать ей отдохнуть. Ему нужно было дождаться, пока эта загадочная женщина проснется и расскажет свою историю. История, которая, он подозревал, была не менее запутанной и трагичной, чем его собственная, история, которая могла навсегда изменить его жизнь. И он был готов слушать, готов ждать, готов принять любую правду, какой бы горькой она ни была. Впервые за долгое время в нем зародилась надежда, хрупкая и едва заметная, но надежда на то, что не все потеряно, что в этом мире еще есть место добру и состраданию.