Читать книгу Hunting Lover - - Страница 3

6 октября 2026

На следующий день, когда я проснулся, то понял, что у меня невыносимо болит горло, голова и отёк нос. Мне невероятно повезло заболеть в первые дни на новом месте. Через неизвестное, но, очевидно, долгое количество времени я проснулся от какого-то стука в окно. Боги, как и всегда, оказались ко мне неоправданно жестки – в окно своим чёрным клювом стучался ворон огромного размера. Он посмотрел на меня страшными неестественными для птиц человеческими глазами и остановился, будто специально будил меня. Птица всё еще продолжала наблюдать за мной с внешней стороны окна. Выглядело всё это жутко. Или может мой воспалённый больной разум рисовал мне эти картины. И тут случилась ещё более странная вещь. До моего слабого старческого слуха дошёл стук в дверь с первого этажа. Я удивился, ведь человек не мог услышать этого, находясь на втором этаже с закрытой дверью, но звук был негромким. Я уже почти полностью потерялся в пространстве и времени на тот момент, чувствуя, что меня постепенно поглощает эфир. Весьма неприятное ощущение, однако я его всё-таки испытал.

Вновь взглянув на окно, я не заметил там большого ворона и потому уже решил, что всё это мне приснилось, но опять я услышал стук в дверь. На этот раз он был чётче, однако, при этом не громче.

Я схожу с ума.

Тяжело, еле-еле поднявшись с кровати с сильным головокружением я с Божьей помощью спустился вниз по неудобной крутой деревянной лестнице. Внизу всё было тихо, ни звука, не слышно даже как снаружи разыгрывается ветер – полная шумоизоляция. Я подошёл к двери и посмотрел в глазок – за дверью никого. Тогда я подошёл к ближайшему окну, которое располагалось слева на кухне, и посмотрел через него, кто же стучится ко мне, но там всё также никого. И тут я подумал логически, насколько, конечно же, мне позволял затуманенный, заторможенный мозг. Калитка была закрыта – это я помню точно, несмотря ни на что, а через забор никто не перелезет, дыр никаких тоже нет. Так кто же стучался в мою дверь, если никто не мог попасть на территорию? Я принял решение выйти на улицу и точно убедится в том, что на участке никого нет.

Тучи заполонили собой небосвод и перекрыли редкие лучи послеобеденного солнца окончательно. На улице стало уныло и грустно, подул сильный ветер, и я решил вернуться внутрь дома. Однако, когда я уже поднимался по ступенькам крыльца, один единственный отчётливый звук заставил моё сердце замереть. Я услышал вой. Это точно был вой, в этом сомнений я не испытываю, лишь не понимаю, кто мог его издавать. Осенью волки активизируются – это верно, но не могут же они подходить настолько близко к домам в деревне средь бела дня. Или могут? Почему они воют сейчас, а не ночью? Так они делают только в крайне особых случаях. Да и к тому же я слышу вой лишь одной особи, которой никто не отвечает. Невероятно странно. Может, если я попрошу своих любезных соседей объяснить данный занимательный феномен, они не откажут мне в этом удовольствии. Они же имели дело с местными хищниками и наверняка у них есть хотя бы теории о том, как можно обосновать это явление.

Я сварил себе крепкого чаю с лимоном и мёдом, надеясь, что старинное средство отгонит надвигающуюся хворь, но на сей раз оно оказалось бессильным. К ночи же болезнь накрыла меня с головой – жар разгорался в груди, расползаясь по телу липким, огненным приливом, озноб сотрясал моё некогда крепкое, а ныне предательски ослабевшее тело, заставляя зубы выбивать дробь. Я лежал в своей большой, слишком большой для одного человека постели, и мне казалось, что я тону в матрасе, что он засасывает меня, как трясина. Мысли путались, обрывались на полуслове, цеплялись за обрывки воспоминаний о дне минувшем: загадочная улыбка Арнольда, язвительный Гидеон, пронзительный взгляд их сестры. Именно образ Кэтэлин стал центром, вокруг которого закрутился весь последующий кошмар. Лихорадка не просто ослабила моё тело – она распахнула двери в самые потаённые уголки моего сознания, выпустив на волю демонов, о которых я и не подозревал, и все они имели её лицо.

Первый сон пришёл ко мне, едва я, измученный, провалился в забытье. Я стоял посреди своей же спальни, но комната была не той. Она была больше, выше, а стены, вместо привычных обоев, сложены из грубого, отполированного временем камня. Воздух был прохладен и влажен, пах сырой землёй, мхом и сладковатым, дурманящим ароматом увядающих цветов. В центре комнаты, на моей же кровати, но теперь больше похожей на каменную плиту, лежал я сам, бледный, вспотевший, с закрытыми глазами, а рядом со мной сидела Она, одетая не в грубую кофту и шорты, а в нечто струящееся, тёмное, похожее на ночное небо, усыпанное крошечными, мерцающими, как звёзды, камнями. Её длинные, чёрные волосы были распущены и водопадом ниспадали на плечи, касаясь моей щеки. Её прикосновение было неожиданно прохладным, почти холодным, и от этого жар, пылавший внутри меня, отступал, уступая место блаженной, целительной прохладе.

Она не говорила ни слова, лишь тихо напевала что-то на незнакомом, гортанном языке. Мелодия была странной, завораживающей, в ней не было ни единой ноты утешения, лишь древняя, безмерная печаль и безмолвная мощь. Её тонкие, изящные пальцы с острыми ногтями мягко гладили мой лоб, виски, шею. Каждое прикосновение оставляло на коже лёгкое, почти эфемерное ощущение прохлады, будто она черпала жар из моего тела своими кончиками пальцев. Я смотрел на это со стороны, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как по мне разливается странное, двойственное чувство. С одной стороны – безграничное облегчение, спасение, с другой же – леденящий душу ужас, потому что в её глазах, этих тёмных, почти бездонных ямах, я читал не просто заботу, а некую сосредоточенность хирурга, проводящего сложнейшую операцию. Она склонилась ниже, и её губы, холодные, как мрамор, коснулись моего лба. Шёпот стал громче и чётче и теперь я различал слова, вернее, их оболочку. Это была молитва, но обращена она была не к Богу, в которого я не верил, и не к силам света. Её интонации были полны благоговения перед чем-то древним, тёмным, безликим, что скрывалось в самых глубоких пластах мира, в его изначальном хаосе. Она просила у этого «нечто» сил, просила «отпустить захваченную недугом душу», «очистить от болезни», «вернуть тень на её законное место».

– Прими этот жар, Владыка. – прошептала она, и её голос прозвучал так близко, будто раздавался у меня внутри черепа. – Прими его, как дань, и даруй прохладу забвения. Пусть плоть его станет чистым листом для новой судьбы.

Я почувствовал, как что-то ломается внутри меня, не физически, а где-то в глубине души, будто какая-то важная скрепа, державшая мою личность, моё «я», ослабла и треснула, и в эту трещину устремился холодный ветер извне. Сон переменился резко, без перехода. Благостная прохлада сменилась удушающим жаром. Я больше не лежал на кровати, а стоял на коленях посреди огромного, круглого зала. Пол подо мной был выложен чёрным базальтом, отполированным до зеркального блеска. Вокруг, уходя в темноту, возвышались колонны, увитые чёрными бархатными орхидеями – точь-в-точь как те, что я наблюдал в своей милой, чудной оранжерее. Их сладкий, гнилостный аромат висел в воздухе, густой и тяжёлый. Передо мной возвышался массивный алтарь из того же чёрного камня, на нём лежал длинный, узкий кинжал, рукоять которого была из желтоватой, старой кости, инкрустированной чёрным перламутром, а клинок из тёмного, матового металла, впитывавшего в себя скудный свет.

Кэтэлин стояла за алтарём. Её одеяние сменилось на простое, чёрное, похожее на монашескую рясу, лицо было прекрасно и безжалостно, как у классической мраморной статуи, изображающей богиню возмездия. В её глазах не было ни капли той нежности, что была минуту назад, лишь холодная, отточенная решимость.

– Всё имеет свою цену, Петер, – прозвучал её голос, гулко разносясь под сводами. – но к тебе, однако, мои слова не относятся. Я говорю про пользование, подчинение и владение. За всё нужно платить, а кровь, как всем известно, древнейшая и самая честная валюта. Моему Отцу же неважно, чья…

Она взяла кинжал, чье лезвие казалось живым, жаждущим.

– Ты пришёл к нам, охотник. Ты сам принёс себя в наше логово. Твоя душа, твоя воля, твоя жизнь – всё это теперь может стать топливом для великого дела. Только вот к чьей стороне ты склонишься – вопрос открытый.

Она говорила не только со мной, она обращалась к теням, что сгущались за пределами круга света. В них мне почудились силуэты – высокие, волчьи, и другие, человеческие, но искажённые, полные ненависти и страха.

– Нет… – попытался сказать я, но из моих губ не вырвалось ни звука.

– Молчи! – её крик ударил меня, как плеть. Внезапная ярость исказила прекрасные черты. – Ты думал, это простое совпадение? Что генерал просто так продал тебе этот дом? Нет! Это даже не судьба распорядилась так! Он так захотел! Ты подчинишься мне в конце концов! Ты поможешь мне найти его… за щедрое вознаграждение, разумеется…

Она подняла кинжал над головой. Свет, исходивший откуда-то сверху, вспыхнул на острие.

– Верни мне его! – закричала она уже совсем другим, надтреснутым, истеричным голосом. – Верни моего любимого! Моего Защитника! Они напугали его! Вынудили уйти и затеряться!

Её крик перешёл в рыдания. Слёзы, чёрные, как чернила, потекли по её щекам, оставляя на коже блестящие полосы.

– Я ненавижу их! Я ненавижу и тебя тоже! Ненавижу всех вас, смертных, с вашими короткими, жалкими жизнями и вашей неутолимой порой жаждой! Я сожгу тебя! Сожгу дотла и развею пепел по ветру!

Пламя действительно вспыхнуло вокруг – холодное белое, не обжигающее кожу, но выжигающее душу. Я чувствовал, как моя воля, мои воспоминания, всё, что делало меня Петером Ловецким, начинает тлеть и испаряться в этом призрачном огне. Затем всё снова переменилось. Пламя погасло и алтарь исчез, мы снова очутились в моей спальне. Она стояла на коленях у моей кровати, вся в слезах, прижимая мою горящую руку к своей щеке.

– Прости меня. – шептала она, её голос снова стал мелодичным и тихим. – Прости, ведь ты добрый и хороший, я не желаю тебе зла, но без него ничего не выйдет. Без твоей одержимости… без неё он не вернётся. Я не могу без него. Не могу…

Её слова тонули в рыданиях. Она металась между ненавистью, долгом, отчаянием и какой-то искривлённой, тёмной нежностью. Она то ласкала моё лицо, то с силой отталкивала, то снова прижималась, словно ища у меня защиты от самой себя.

– Люби меня, – прошептала она в полной тишине, – полюби ту тьму, что я несу, стань частью этих событий или умри. Другого выхода у тебя нет.

Этот вихрь – молитва тёмному богу, жертвенный алтарь, ярость, отчаяние, ледяная ласка и горячие слёзы – длился целую вечность. Я был куклой, марионеткой в её руках, игрушкой для её безумной скорби. Я потерял счёт времени, потерял ощущение себя. Всё смешалось в единый клубок страдания и экстаза.

Я проснулся от того, что в окно снова постучали. Сначала я не понял, где нахожусь. Ожидал увидеть каменные стены, почувствовать запах орхидей и холодный пол под ногами, но я лежал в своей постели. Утро было бесцветным. Стук повторился – это снова балуется ворон на улице. С трудом оторвав голову от подушки, я посмотрел на окно, однако там никого не было. В памяти чётко и ясно стояли все образы прошедшей ночи – каждое слово и каждый взгляд Кэтэлин. Это не был смутный, ускользающий сон, это было ярче, реальнее, чем сама реальность. И тут я осознал, что горло моё совсем не болело. Я провёл рукой по лбу – кожа была прохладной и сухой, значит, жар отступил, а ломота в мышцах, ещё вчера сковавшая всё тело, исчезла. С недоверием я сел на кровати. Чёрт возьми, голова была кристально чистой, острой, как бритва. Я чувствовал себя прекрасно, будто мне сбросили лет двадцать. В теле чувствовалась непривычная лёгкость, в мышцах – скрытая сила, словно кто-то влил в меня свежую, мощную кровь. Ощущения неестественные и пугающие. Ни одна болезнь в моей жизни не отступала настолько быстро и радикально.

Я встал на ноги и подошёл к зеркалу, ожидая увидеть измождённое лицо с запавшими глазами и серой кожей, но отражение меня удивило. Да, я выглядел уставшим, но не больным – глаза, обычно подёрнутые дымкой возраста и усталости, сейчас смотрели ярко и сосредоточенно, в них даже читался какой-то непривычный блеск. Это было не моё отражение, вернее, это был я, но каким я не был уже много лет. Спускаясь вниз, готовя себе завтрак, я ловил себя на некоторых странностях. Запах кофе, который я молол, показался мне невероятно насыщенным и глубоким, я слышал каждую птицу за окном, скрип половиц под ногами отдавался в моих ушах с необычайной чёткостью. Мои чувства обострились, и с этим обострением пришло и обострение памяти. Теперь, с холодной, трезвой головой, я заново перебирал вчерашний визит к Фаркасам. Каждую их улыбку, каждую двусмысленную фразу, «Охотник…» с каким-то особым смыслом произнёс тогда Арнольд, «Поведайте, на кого вы охотились» с жадным блеском в глазах просила Кэтэлин, их реакция на волков, их странная, отстранённая манера общения. Выходя на улицу под хмурое, затянутое тучами небо, я вдруг понял, что не боюсь. Пугающая странность происходящего не вызывала во мне желания запереться в доме или бежать с этого острова. Напротив, во мне проснулось то самое, давно забытое чувство – азарт охотника. Только на сей раз добычей была не зверь, а неясная пока что истина, не разгаданная тайна моих соседей.

Я сделал все дела по дому, набрал воду из скважины, полил несколько растений и направился на кухню, чтобы приготовить себе обед. Я сильно проголодался, ведь ничего не ел со вчерашнего утра. И вот, я уже стоял перед открытой дверью холодильника, и его белое, стерильное нутро, освещённое одинокой лампочкой, смотрело на меня упрёком. На полках лежали жалкие остатки былого изобилия: полпачки сливочного масла с подсохшими краями, баночка горчицы, головка чеснока, уже начавшая прорастать зелёными стрелами, и половинка лимона, съёжившаяся и одрябшая. Я отступил и медленно обошёл кухню, открывая шкафы один за другим. Консервы закончились, в небольшой банке на донышке в паутинке лежала горстка обломков макарон, чая и кофе оставалось на пару чашек, а хлеб, который я купил, кажется, позавчера, покрылся жёсткой, пятнистой корочкой плесени.

– Чёрт. – тихо выругался я. – Совсем забыл.

Забыл, потому что стар и был поглощён болезнью, странными соседями и ещё более странными снами, потому что ритм жизни на этом острове был иным – не городским, где магазин за углом работает круглосуточно, а медленным, глубоким, требующим планирования. Здесь нельзя было просто сбегать за продуктами, здесь к этому нужно было готовиться. Мысль о необходимости выйти за пределы своего участка, вновь окунуться в необычайно отчуждённую атмосферу острова, вызывала у меня лёгкое сопротивление, но выбора не было, ведь голод великий мотиватор, способный заглушить даже самые тревожные предчувствия.

Я оделся неспешно, тщательно подбирая одежду, будто готовился не к походу в магазин, а к важной встрече. Тёплые штаны, плотная фланелевая рубашка, сверху куртка, которую я наконец-то не забыл. Погода за окном не сулила ничего хорошего: небо было затянуто сплошным серым одеялом низких туч, отчего даже середина дня казалась предвечерними сумерками, воздух влажный и холодный, пахло мокрой землёй и далёким морем. Перед тем как выйти, я на мгновение застыл в прихожей, глядя на ключи от машины, что висели на крючке, предназначенном для одежды, но затем, ощутив в ногах ту самую, новую, необъяснимую силу, оставил их. Я решил пройтись, два километра не такое большое расстояние. К тому же мне нужно было прогуляться, подышать воздухом, подумать, переварить всё случившееся, отделить реальность от лихорадочного бреда. Я вышел за калитку и повернул направо, в сторону, противоположную от леса и дома Фаркасов. Дорога, песчаная и укатанная, убегала вперёд, огибая невысокие холмы, поросшие пожухлой осенней травой и редкими, корявыми соснами и лиственницами. Я начал свой путь, и тем, что поразило меня, снова была абсолютная гнетущая тишина: ни ветра, ни шелеста листьев, ни пения птиц. Звук моих шагов по песку казался неприлично громким, будто я нарушал некий запрет. Мысли мои, как и сама дорога, поначалу были прямыми и практичными. Нужно купить хлеба, молока, масла, яиц, сыра и круп с овощами, мяса, консервов на чёрный день, чай, кофе, сахар, мыло, стиральный порошок. Я мысленно составлял список, стараясь быть экономным, но и не забыть ничего важного. Пенсия не резиновая, а цены на острове, я подозревал, будут кусаться, но вскоре практичные мысли стали уступать место другим, более тёмным и витиеватым. Они вплетались в разум в такт моим шагам, навязчивые и неотвязные.

– Фаркасы… – прошептал я, и в памяти всплыли их образы. Арнольд с его загадочной полуулыбкой и грубоватой прямотой, Гидеон с его театральными жестами и язвительными комментариями и неестественно магнетическая Кэтэлин, её тёмные, пронзительные глаза, в которых читалась целая вселенная от бездонной печали до ледяной ярости, её голос, то тихий и мелодичный, то холодный и властный. – Что вы за существа? – спрашивал я сам себя, глядя на пустынную дорогу впереди. – Просто странные, замкнутые молодые люди? Или нечто большее?

Сон, тот кошмарный, яркий вихрь образов, пришёл на ум с пугающей чёткостью. Я до сих пор чувствовал на своём лбу призрачную прохладу её пальцев, помнил вес того костяного кинжала в её руке, слышал шёпот молитвы, обращённой к «Отцу» и «Владыке». Было ли это просто игрой воспалённого сознания? Или моя болезнь и последующее мгновенное, почти сверхъестественное исцеление действительно были частью чего-то… ритуального? Да быть не может. Просто бред какой-то. Я не верю в ведьм и магию, это просто глупо.

Я шёл дальше, и мои наблюдения за окружающим миром лишь подливали масла в огонь моих подозрений. Я не встретил ни души, ни одного человека, ни одной машины. Дома, мимо которых я проходил, выглядели заброшенными: закрытые ставни, заросшие сады, отсутствие признаков жизни, ни дыма из труб, ни припаркованных у ворот автомобилей. Казалось, весь остров вымер, лишь изредка я замечал запылённые, потухшие окна, за которыми, возможно, таился чей-то настороженный взгляд. Но что было по-настоящему пугающе, так это отсутствие животных: ни птиц на проводах, ни кошек, греющихся на заборах, ни собак, лающих из-за калиток, даже насекомых, этих вечных спутников жизни, не было видно. Остров казался стерильным, мёртвым и единственным признаком жизни был я сам, моё дыхание и стук моего сердца, которые в этой гробовой тишине звучали оглушительно громко. Они все боятся? Или здесь действительно происходит что-то, что заставляет всё живое прятаться? Мысль о Фаркасах снова возникла, на этот раз с новой силой. Их отчуждённость, их намёки на конфликт с местными, их странная связь с лесом и дикой природой… Всё это складывалось в единую, пугающую картину. Были ли они действительно причиной этой мёртвой тишины? Или они, как и я, были только её заложниками?

Наконец, впереди, на небольшом возвышении, показалась моя цель – уже знакомый магазин фрау Розарии. Я подошёл к двери и потянул за ручку, но она не поддалась. Магазин должен был работать. Я постучал костяшками пальцев по старому, потрескавшемуся дереву. Стук прозвучал глухо и одиноко, в ответ – ничего. Снова постучал, на этот раз сильнее. Прошла минута, затем другая, однако, тишина в ответ была красноречивее любых слов. Тревога, до этого тлевшая где-то на задворках сознания, вспыхнула ярким пламенем. С Розарией могло что-то случиться. Она хрупкая, доброжелательная женщина, не та, кто мог бы просто так закрыть магазин в середине дня без причины. Сам же он, как я понял, прилегал к её собственному дому. Я обошел здание, и за магазином обнаружил ухоженный, пусть и скромный, участок с небольшим, но крепким каменным домом под черепичной крышей, от улицы его отделял невысокий забор и калитка, которая, на удивление, была приоткрыта, будто кого-то только что впустили или выпустили. Этот простой факт показался мне зловещим, ведь в таком месте, где, судя по всему, все запираются на все замки, открытая калитка была нонсенсом.

Сделав глубокий вдох, я толкнул калитку. Она скрипнула, но поддалась легко. Участок Розарии был полной противоположностью пустынному и мрачному поместью Фаркасов. Здесь царил хоть и скромный, но уютный хаос – грядки с повядшей осенней зеленью, кусты смородины и крыжовника, несколько яблонь с ещё не собранными до конца плодами. В воздухе витал запах влажной земли, дыма из трубы и… чего-то ещё, слабого, но узнаваемого…

И тут я увидел их. Они стояли в центре двора, у старого каменного колодца, образуя странную, застывшую группу. Фрау Розария, бледная, как полотно, остановилась с большим, совершенно чёрным петухом в руках. Птица была огромной, с длинными, похожими на саблю, шпорами и глянцевым, отливающим синевой оперением, она не билась, а сидела на её руках с почти царственным спокойствием, и её маленькие, чёрные, как бусины, глаза были устремлены на меня. Напротив Розарии стояла Кэтэлин, одетая в длинное, струящееся платье цвета морской глубины. Лёгкая ткань обвивала её стройную фигуру, подчёркивая каждое движение, тёмные волосы были убраны в сложную, но небрежную причёску, из которой выбивались несколько прядей и касались её щёк. Она выглядела по неземному прекрасной и не смотрела на меня, всецело поглощенная Розарией и тем, что та говорила. Они разговаривали тихо, почти шёпотом, но даже на расстоянии я чувствовал напряжённость, исходившую от них. Рядом с Кэтэлин, как её тень, стоял Арнольд в своей обычной простой одежде, но сегодня его поза была особенно напряжённой.

Я замер на месте, не решаясь сделать ни шагу, и именно в этот момент Розария, закончив свою тихую речь, аккуратно, почти с благоговением, передала чёрного петуха в руки Кэтэлин, которая приняла его с той же странной, церемонной нежностью. Её тонкие пальцы с острыми ногтями мягко обхватили птицу, и та, как ни в чём не бывало, устроилась на её руке, будто это было его законное место. Казалось, на этом всё было закончено, и брат с сестрой собрались уходить. Арнольд уже развернулся, Кэтэлин бросила последний, многозначительный взгляд на Розарию, и тут он скользнул за спину пожилой женщины и встретился с моим. В тёмно-карих глазах девушки я не увидел ни удивления, ни смущения, ни гнева, только глубокая, бездонная уверенность, будто она знала, что я здесь, и ждала этого момента. Её аккуратные немного пухлые губы тронула едва заметная улыбка. Арнольд, заметив изменение в её позе, тоже обернулся, его лицо осталось бесстрастным, но в глазах я прочитал лёгкое раздражение, словно я был назойливой мухой, помешавшей важному делу. Фрау Розария обернулась по направлению их взглядов и тоже увидела меня. На несколько секунд во дворе повисла тягостная пауза, которую нарушила Кэтэлин.

– Герр Ловецкий, какая неожиданная встреча. Вы уже достаточно окрепли для прогулок? – её взгляд скользнул по мне, оценивающе, и улыбка стала чуть шире.

– Откуда Вы знаете, что я болел? – я напрягся, ведь плохо почувствовал себя вчера утром и с того момента ни с кем не общался.

– Видно по Вашему общему состоянию. – парировал Арнольд, в его тоне слышалась сталь.

Его слова, признаться честно, меня задели. Я перевёл взгляд на чёрного петуха, который всё так же спокойно сидел на руке у Кэтэлин.

– Красивая птица. – заметил я, просто чтобы что-то сказать, чтобы разрядить невыносимое напряжение.

– Да. – просто ответила Кэтэлин, поглаживая петуха по глянцевой спине. – Мясо таких очень нравилось нашему питомцу, но теперь, когда он умер, мы сами стали иногда питаться таким. – её брови изящно поднялись наверх, а голова склонилась на бок.

– Нам пора. – резко сказал Арнольд, бросая взгляд на сестру. – Не будем задерживать фрау Розарию и Вас, пан Ловецкий. – он больно уколол национальным обращением, сделав на нём ударение. – Уверен, Вы хотите совершить покупку и поскорее вернуться домой.

Кэтэлин на прощание тепло кивнула мне.

– До скорого, охотник. – прошептала она, чуть усмехаясь.

Они вышли за калитку, Арнольд впереди, Кэтэлин с петухом позади. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом дороги, ведущей в сторону их поместья. Напряжение во дворе спало, но не исчезло полностью. Фрау Розария стояла, обхватив себя за плечи, будто ей было холодно и смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Герр Ловецкий, рада видеть Вас. – она искренне улыбнулась. – Закрыла ненадолго магазин, а то пришли… эти двое… – она бросила быстрый, нервный взгляд в сторону, где скрылись Фаркасы. – Желаете зайти? Я… я поставлю чайник.

Её приглашение прозвучало не как гостеприимство, а как отчаянная попытка вернуть всё в какое-то подобие нормы, заговорить случившееся. Я понимал, что мне нужны были не только продукты, но и ответы, потому я просто кивнул и последовал за ней в её тёплый, пахнущий травами и выпечкой дом. Когда чай был готов и я уже сидел за круглым дубовым столом и Розария напротив, в воздухе прозвучала первая фраза:

– Понимаете, Герр Ловецкий, они в основном захаживают ко мне во двор, избегая помещения магазина, и просят продать им живой мелкий скот. Я всегда спрашивала у них, почему же они никогда не покупают у меня никаких продуктов, если и в город ездят едва ли чаще раза в год, но они всегда отвечают уклончиво. Да и скот этот берут довольно редко. В этом и проявляется одна из их странностей. Вы, как я заметила уже с ними знакомы. Видели второго брата Гидеона? Похож он с Арнольдом, но не близнец, а сестра их будто и вовсе им не сестра. Так вот Гидеона я вообще видела последний раз несколько месяцев назад, когда его серый конь был жив, верхом в лесу, он пронесся мимо меня, словно гнался за кем-то. Было у меня предположение, что они питаются тем, что в лесу и добывают, потом поговорила с паромщиком и задумалась, а вдруг они своих же коней и съели, но он меня заверил, что видел их тела и люди такого совершить точно не в силах. – она говорила быстро и много, мой уставший после кратковременной болезни мозг с трудом вычленял смысл ее слов.

– Да, Фрау Розария, это довольно странно. Я позавчера посещал их и, признаться честно, не был удовлетворен общением с этой семьей. Сначала я подвергся нападкам Арнольда, а затем Гидеона, и последний был в этом достаточно силен, чтобы задеть меня. Встреча вышла неприятной.

– А что же Кэтэлин?

– А что вы можете мне про нее сказать? – Розария жаждала сплетен, но я решил, что открою ей подробности нашего взаимодействия с Кэтэлин только исходя из того, что она мне про нее откроет.

– Она всегда мила со мной, вежлива. Появление её на острове было очень тихим, незаметным. В один день Арнольд пришел ко мне вместе с ней и представил как сестру. Кэтэлин излучает что-то неясное и необычное, транслирует миру свою внутреннюю особенность, которую я не могу описать. А еще со временем я заметила, что она ведет себя иногда как какая-то заложница, делает то, что хотят ее братья, а не она сама и возразить она им, конечно, пытается, но в итоге все равно побеждают они. В августе в одну из ночей в деревню пришли волки, они завыли около полуночи, и я поднялась на балкон второго этажа, чтобы поглядеть на животных, и ужаснулась, увидев стаю огромных серых и черных волков, среди которых без опаски царственно шла Кэтэлин. Они окружили ее со всех сторон и вели в сторону леса. Я стояла в ошеломлении, не понимая, что только что увидела и было ли это в реальности. Однако, через минут десять с той же стороны шли Арнольд с Гидеоном, о чем-то разговаривая. Все что я смогла услышать, было «Мы приманили не тех. Тот, что нам нужен белый, словно альбинос, и одиночка». Я до сих пор не представляю, чем они занимаются и каким образом на них так дружелюбно реагируют дикие волки. Не сомневаюсь лишь в том, что с этой семьей что-то не то и они не те, за кого себя выдают. – женщина умолкла, отпивая чая и смотря на меня с ожиданием, поверю я ее словам или нет.

Сам же я терялся, но мне нужно было сохранить лицо и хорошие отношения с владелицей магазина, поэтому я вежливо и деликатно ответил:

– Это действительно необычная ситуация и поведение, несвойственное таким хитрым и опасным животным, как волки. Не могу понять, почему они так спокойно с Кэтэлин шли.

– Вы хотите сказать, что она каким-то образом вызывает у них особые чувства, заставляющие их… – она замялась, не в силах подобрать правильного выражения.

– Так своеобразно реагировать. – закончил за нее я.

Розария кивнула, соглашаясь, и хотела было еще что-то сказать, но все же промолчала.

На этом моменте мы закончили разговор, а вскоре и небольшое чаепитие, и я вернулся к себе в смешанных чувствах. Мне нужно было хорошенько поразмыслить над этой «особой» связью моих соседей с волками. Желательно, конечно, было еще раз с ними повстречаться, но явно не сегодня, может, завтра. Однако, для такого дела нужен хороший предлог. Тогда где-то в глубине души, в том месте, куда не доходит свет разума, тихий, чужой голос шептал, что это именно то, чего я бессознательно желал все эти долгие, унылые годы на пенсии.

7 октября 2026

Мысль под каким предлогом посетить Фаркасов созрела во мне за ночь, как спора ядовитого гриба во влажной, тёмной земле. Мне просто необходимо было вернуться в их логово не как вежливый сосед, а как исследователь, как тактик, изучающий поле будущей битвы, границы которого были окутаны туманом. Предлог я избрал простой и, как мне казалось, неуязвимый. Вчера Розария обмолвилась, что они, вероятно, охотятся и этим питаются. Что может быть естественнее для бывшего охотника, чем проявить профессиональный интерес? Я скажу им, что сам не прочь поохотиться и хочу выяснить, какая дичь водится в местных лесах. Эта ложь была подобна камуфляжу, она позволяла прикрыть моё подлинное, жадно-тревожное любопытство.

Солнце в тот день было призрачным, бледным диском за плотной пеленой высоких облаков, а свет рассеянным, без теней, отчего мир казался плоским, нарисованным акварелью, размытой дождём, воздух же, как всегда, неподвижен и тих. Эта тишина уже не казалась мне просто отсутствием звука; теперь она ощущалась как настороженное ожидание, как затаившее дыхание нечто, наблюдающее за каждым моим шагом. Калитка поместья Фаркасов, к моему удивлению, снова не была заперта. Тяжёлый металл поддалось моей руке с лёгким, утробным скрипом. Я шагнул на территорию, и меня охватило странное чувство, будто я пересек чью-то границу.

Первыми, как я и предполагал, я встретил братьев. Картина, открывшаяся мне, была на удивление бытовой и оттого ещё более зловещей. Арнольд, спиной ко мне, колол дрова точными, экономичными, лишёнными какого-либо намёка на усилие движениями. Топор в его руках взлетал и опускался с жуткой ритмичностью, и каждое его падение завершалось сухим, чётким щелчком расщепляемого полена. Он не обернулся на мой приход, но я знал, что он меня слышал. Вся его поза, сжавшаяся спина, выдали это мгновенное, животное напряжение. Гидеон же, напротив, встретил меня как дорогого гостя. Он сидел на затупленном обломке каменной плиты, чистил нож с длинным, узким клинком о точильный брусок. Шипящий, скрежещущий звук стали о камень резал тишину, словно разрывая её.

– А, герр Ловецкий! – его голос прозвучал неестественно громко и жизнерадостно в этом мёртвом пространстве, словно актёр, переигрывающий на сцене пустого зала. Он даже на этот раз обратился ко мне с уважительным «герр», однако я понимал, что он продолжает таким образом свои издевательства. – Какими судьбами? Уж не намерены ли вы вновь читать нам лекции о немецком этикете?

Его улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой, как маска. В его глазах, однако, прыгали весёлые, ядовитые искорки. Он получал большое удовольствие от этой игры. Я сделал вид, что не заметил колкости, и изложил свой заранее подготовленный текст, стараясь, чтобы голос звучал ровно и непринуждённо.

– Этикет – дело наживное, герр Фаркас, – парировал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и неуязвимо для его колкостей, – а вот интерес к своему ремеслу, даже бывшему, вещь куда более постоянная.

Он на мгновение перестал точить нож, давя на меня взглядом, полным преувеличенного любопытства.

– Речь об охоте? Неужели в вас заговорила кровь ваших предков-чехов? Или, быть может, немецкая педантичность требует составить каталог местной фауны?

– Речь в некотором роде о соседском интересе. – отрезал я, чувствуя, как его слова, словно щупальца, пытаются проникнуть под мою защитную оболочку. – Вчера я беседовал с фрау Розарией, и она обмолвилась, что вы и ваш брат заядлые охотники, добываете вы себе пропитание именно этим путём. – я сделал паузу, наблюдая за его реакцией, но ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь брови изящно поползли вверх, выражая чрезвычайно наигранное удивление. – Поскольку я сам, будучи на пенсии, с удовольствием занимался этим увлекательным делом, у меня возник закономерный вопрос, – продолжил я, разворачивая перед ним, как карту, свою подготовленную ложь, – лес напротив моего дома манит, а неизвестность раздражает. Я подумал, что кто, как не вы, мои ближайшие соседи и, судя по всему, знатоки местных угодий, сможет прояснить для старого человека на кого здесь можно выйти с ружьём? Каковы трофеи? Где искать дичь? Одним словом, я пришёл за советом. Бывалый – бывалому.

Я закончил и замолчал, позволив тишине, нарушаемой лишь шипением стали о камень, сделать свою работу. Гидеон медленно, с наслаждением, словно смакуя каждый момент, положил брусок на колени и поднял клинок, проверяя остроту лезвия на свет. Оно было матово-чёрным, поглощающим солнечные лучи.

– Охота… – протянул он, и слово это повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. – Да, это наша страсть, герр Ловецкий, но вы несколько… ошиблись в мотивах. Пропитание? Возможно… Мы редко позволяем себе баловаться диким жёстким мясом. – он усмехнулся, коротко и сухо. – В основном же мы… коллекционируем.

– Коллекционируете? – я нахмурился, чувствуя, как почва под моим благовидным предлогом начинает уходить из-под ног.

– О, да! – его глаза вспыхнули неестественным блеском. – Мы охотимся исключительно на хищников – лисы, рыси, иногда, если несказанно повезёт, волки, а так всё, что обладает клыками, когтями, хитростью и силой, всё, что само является охотником. – он встал с плиты, и его тень, длинная и уродливая, легла на песок. – Видите ли, в этом есть особый азарт, ведь нужно не просто убить или переиграть, а заставить существо, чьи инстинкты отточены тысячелетиями, поверить в твоё превосходство, заглянуть в его глаза в последний миг и увидеть там не страх, а осознание поражения.

Я физически ощущал некое отхождение от реальности. По его чуть ли не истеричному выражению лица и возбуждённым речам невозможно было понять, смеётся он надо мной, врёт, недоговаривает или говорит правду. К тому же, его слова, обёрнутые в бархатную оболочку эстетства, были полны такой немотивированной жестокости, что по моей спине пробежал холодок.

– А шкуры… – Гидеон сделал широкий жест рукой с ножом, будто указывая на невидимую галерею, – это трофеи, доказательства побед. Красота, что запечатлена в момент перехода из жизни в смерть, обладает особой энергетикой, не находите?

Я сглотнул, чувствуя, как моя роль простого любопытствующего соседа начинает трещать по швам. Мне необходимо было немедленно вернуть разговор в практичное русло.

– Впечатляюще. – сказал я кротко, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Может Вы знаете, где я могу добыть птицу? И на каких именно «хищников» мне стоит обратить внимание, если я захочу… освежить свои навыки?

Гидеон внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде читалась насмешка. Он видел меня насквозь, видел мою ложь и притворство, впрочем, как и я его. Однако он, в отличие от меня, играл со мной, как кот с мышью.

– Птицу? – он усмехнулся. – Искать пернатую дичь занятие для терпеливых. Если пойти прямо от калитки… – он махнул ножом в сторону тёмного провала между деревьями, – …миновать глубокий овраг, там, прямо перед аллеей из плакучих ив, будет полянка. Они там часто крутятся. Казарки, глухари… иногда тетерев. – Фаркас повернулся в другую сторону, взгляд стал отстранённым, будто он видел не лес, а некие знаки, никому не доступные. – А если душа просит чего-то посолиднее, изюбря, к примеру, или кабана, тогда налево через поле, такое огромное, плоское, там и лес пореже, и копытные там бродят большие, сильные. Но будьте осторожны, герр Ловецкий, – его голос внезапно стал сладким, как яд, – в тех лесах водятся не только олени. Помните о наших коллекционных предпочтениях. Вдруг Вы случайно столкнётесь с кем-то, кто сам не прочь поохотиться на Вас.

Его улыбка стала откровенно зловещей, словно он мысленно вписывал меня в список участников какой-то игры. Я кивнул, мысленно отмечая оба направления, чувствуя, как цель моего визита, состоявшая в разгадке этой семьи, обернулась тем, что я сам стал объектом их мрачного, необъяснимого внимания. Гидеон продолжил водить клинком по бруску. Внутри всё сжалось от разочарования, ведь я не увидел Кэтэлин, чьё отсутствие было ощутимым, как физическая боль. И именно в этот момент, когда я уже собирался извернуться и найти причину задержаться, она появилась.

Девушка материализовалась из воздуха, из самой тени, отбрасываемой громадой их дома. Одна секунда – её не было, следующая – она стояла в трёх шагах от меня, сбоку. Такая тихая, незыблемая, как внезапно проступившее из тумана видение. Я невольно дёрнулся, и моё сердце на мгновение замерло, а затем забилось с бешеной силой. Сдержать испуг было невозможно – слишком внезапным было её появление. Я лишь сумел не вскрикнуть, но моё тело выдало меня целиком и полностью. Гидеон от души залился торжествующим гоготом, эхом отозвавшимся от каменных стен.

– Испугался, старик? – выдохнул он сквозь смех. – Наша сестрёнка обладает талантом появляться из ниоткуда, прямо как лесной дух.

Я проигнорировал его, стараясь перевести дух и вернуть себе хоть тень самообладания. Мои глаза были прикованы к Кэтэлин. Она была одета сегодня в нечто практичное – тёмные, плотные штаны и высокие сапоги, простую черную теплую кофту, но даже в этой утилитарной одежде она выглядела инородно и сверхъестественно. Её чёрные волосы вновь были распущены и лежали на плечах. Кэтэлин смотрела на меня с лёгкой, почти невидимой улыбкой, тронувшей уголки её губ, без насмешки и злорадства во взгляде.

– Герр Ловецкий, доброе утро. – произнесла дева мелодичным голосом. – Я слышала, Вы интересуетесь нашими охотничьими тропами.

В тот момент я был почти уверен, что она читала мои мысли, хоть это и невозможно, но это так. Её появление и слова – слишком идеальное совпадение.

– Я… да. – выдавил я, всё ещё приходя в себя. – Ваш брат только что их мне описывал.

– Тогда, возможно, вы составите мне компанию? – она сделала лёгкий жест в сторону леса. – Я как раз собиралась прогуляться до тех мест, где водится птица. Я редко отказываю себе в удовольствии пройтись по лесу и насладиться его красотой, тем более в такой настораживающий день.

Я чувствовал это всеми фибрами души, что её предложение прозвучало не просто так, не из вежливости или желания узнать меня получше. Однако, разве не этого я хотел? Увидеть её в её стихии, поймать хоть намёк на разгадку?

– С удовольствием. – ответил я, и мои слова прозвучали твёрже, чем я ожидал.

Гидеон вновь усмехнулся, привлекая к себе внимание, его взгляд скользнул с меня на сестру, и в глазах вспыхнул недобрый огонёк.

– Прогулка? – произнёс он, растягивая слова. – С тобой? Нет, сестрица, не думаю, что это хоть сколько-нибудь разумная идея. Герр Ловецкий – человек… утомленный. Ему вряд ли понравятся твои излюбленные тропы да тебе есть чем заняться. – он парень сначала бросил ей многозначительный взгляд, затем глянул в сторону Арнольда, ища поддержки. Тот, казалось, не участвовал в разговоре, но его топор замер на мгновение в верхней точке. Молчание брата было тяжёлым, плотным, как свинец.

– Не ври, Гидеон, – парировала Кэтэлин, её голос сохранял лёгкость, но в нём появилась стальная нить, – нечем мне заняться, а герр Ловецкий, уверена, крепче, чем кажется. Ему нужен проводник. Это просто прогулка.

– Именно поэтому мы против. – раздался низкий, хриплый голос Арнольда. Он не обернулся, продолжая смотреть на своё полено, но его слова, редкие и обдуманные, имели вес несокрушимого валуна. – Лес сегодня неспокоен, ветер меняется. Вечером пойдём туда все вместе, договорились же.

– «Неспокоен». – передразнила его сестра, но в её насмешке сквозила нотка напряжения. – Он всегда неспокоен, если вы ещё не заметили. Мы уже привыкли к этому и ничего со мной не случится.

– Речь не о тебе. – резко обернулся наконец Арнольд. Его лицо, обычно бесстрастное, было искажено внезапной вспышкой чего-то похожего на тревогу. – Речь о нём. – он кивнул в мою сторону. – И о том, что он может увидеть, чему помешать или же услышать… от тебя в том числе.

– Я ничему не помешаю. – попытался вставить я, но Гидеон тут же парировал, его язвительность сменилась холодной отстранённостью.

– Вы не понимаете, о чём говорите, пан Ловецкий. – он снова завёл свою сломанную шарманку. – Вы здесь чужой и принесли с собой ветер сомнений, что сбивает следы.

Напряжение нарастало, вися в воздухе густым, липким маревом. Кэтэлин посмотрела на братьев по очереди, её губы сжались в тонкую, упрямую черту. Она подошла к ним ближе, так, что их плечи почти соприкоснулись.

– Я пойду, – сказала она уже не мне и не им, а куда-то в пространство между ними, и её голос стал тише, но приобрёл новую, властную силу, – и вы прекрасно знаете почему.

– Мы знаем, что это бесполезно.– прошипел Гидеон, наклонившись к ней. – Он всё равно не появится.

– А если почует меня одну? Без вас? – её шёпот стал почти змеиным. – Он может проявиться или даже сделает что-нибудь.

– Этого мы и опасаемся, милая. – Арнольд мрачно хмыкнул, вонзив топор в колоду.

– Доверься мне. – произнесла девушка еле слышно, и затем перешла на какой-то иной, гортанный, древний язык. Звуки были странными, полными шипящих и горловых щелчков, лишёнными всякой мелодичности, но обладающими гипнотической ритмичностью.

Гидеон замер, его насмешливую маску пробила трещина изумления. Он перевёл взгляд на Арнольда. Кэтэлин продолжила, обращаясь уже к другому брату, и её голос на том же странном наречии звучал уже не просьбой, а мягким, но неумолимым приказом. Арнольд с силой выдернул топор из колоды. Он не смотрел на сестру, его взгляд был устремлен куда-то вглубь леса. Его могучие плечи опустились в безмолвном, сокрушённом согласии. Парень тяжело выдохнул, и это прозвучало как стон, потом коротко бросил какое-то односложное слово на том же языке, что прозвучало как приговор. Гидеон же раздражённо махнул рукой.

– Ладно! Иди! Но если что-то случится… – он не закончил, но его взгляд, полный немой угрозы, скользнул по мне, прежде чем он резко развернулся и зашагал к дому.

Кэтэлин обернулась ко мне. Её лицо снова было спокойным маской, но в глазах плескалась тёмная, тревожная победа.

– Итак, герр Ловецкий, – сказала она обычным голосом, будто только что не вела странную, шепчущую беседу на забытом языке, – кажется, мы можем идти.

И, не дожидаясь моего ответа, она двинулась к калитке, её чёрный пёс бесшумно последовал за ней, а я, с сердцем, стучавшим где-то в горле, и с головой, полной оглушительного гула новых вопросов, пошёл следом, понимая, что только что стал свидетелем чего-то бесконечно более важного, чем простая ссора братьев с сестрой. Мы вышли за калитку, оставив Гидеона дочищать его нож, а Арнольда методично разрубать поленья. Я бросил последний взгляд на них. Гидеон смотрел нам вслед, и его улыбка теперь была лишена веселья, в ней осталась только хищная уверенность, Арнольд так и не обернулся, но его спина, его сконцентрированная ярость, вкладываемая в каждый удар топора, говорили сами за себя. Они были двумя сторонами одной медали, один – язвительный и театральный, другой – молчаливый и неумолимый. И оба, я чувствовал, были одержимы одной целью, о которой я пока лишь догадывался.

Первые минуты мы шли молча. Я шёл чуть сзади, наблюдая за ней. Её походка была лёгкой, почти бесшумной, она буквально скользила по земле, обходя корни и камни с инстинктивной грацией. Пёс бежал впереди, его чёрная шкура сливалась с тенями, и лишь оранжевые глаза вспыхивали в полумраке, как угли. Лес с этой стороны был иным, более тёмным, более древним. Сосны и ели стояли плотной стеной, их ветви сплетались в непроницаемый для света полог, воздух насыщен смолистым, тяжёлым ароматом. Мысли в моей голове путались, пытаясь нащупать нить, ведь связь этой семьи с хищниками, в особенности, волками, была не просто увлечением. Это была самая настоящая мания. Розария говорила, что видела Кэтэлин среди волков, а её братья искали белого волка. «Тот, что нам нужен, белый, словно альбинос, и одиночка» – слова, подслушанные Розарией, теперь звучали в моей голове навязчивым рефреном. Почему именно белый? Просто из-за редкости? Или в этом был иной, символический смысл? И сама Кэтэлин… В её отношениях с братьями сквозил странный диссонанс. Она не одобряла их охоту? Боялась её? Или, напротив, была той силой, что направляла их, скрывая свои истинные мотивы под маской покорности? Неожиданно сам для себя я задал мучавший меня вопрос, прозвучавший довольно громко в тишине леса.

– Вы имеете какое-то помешательство на волках?

Она шла впереди, не оборачиваясь, но, казалось, чувствовала ход моих мыслей. Мы уже успели перебраться через относительно неглубокий овраг, в котором обломанные ветки лежали так, что можно было запросто переломать себе обе ноги и другие конечности.

– Что вы имеете в виду? – Кэтэлин нахмурилась, останавливаясь и переводя взгляд на меня.

– Фаркас. Это волчья фамилия. Охотитесь на волков, ненавязчиво уговариваете и меня этим заниматься.

– Это хорошие животные, верные и преданные, хитрые и сильные. – уклончиво ответила она, продолжая идти.

– Вы ассоциируете себя с ними?

– Возможно. – её спокойная, прекрасно видимая и не скрываемая манипуляция сильно меня раздражала, но действовала – я не мог перестать теряться в догадках, но наплевать на все и сорвать свою маску учтивости и вежливости не мог, благодаря остаткам моего некогда стального внутреннего стержня. Раздражение тем временем, копившееся во мне с момента встречи с Гидеоном, с её внезапным появлением, с этой гнетущей атмосферой тайны, наконец, переполнило чашу. Я больше не мог сдерживаться.

– Знаете, – не выдержал я, – вы не имеете совести, милая Кэтэлин, а ваши братья-шовинисты не имеют ни манер, ни уважения к другим, даже более старшим. Каждый член вашей крайне странной семьи ведёт себя очень вызывающе и неподобающе. Теперь я начинаю догадываться, что именно вы делаете в этом Богом забытом месте и почему избегаете общества обычных людей.

Она слушала мою тираду с каменным лицом, тёмные глаза её похолодели. Девушка слушала все мои обвинения, кажется, вообще не пропуская их через себя, однако, когда я закончил, встрепенулась.

– Богом это место вовсе не забыто, герр Ловецкий, и чем раньше вы это поймёте, тем легче вам будет тут освоиться. – она ускорила шаг и вскоре вовсе вышла вперёд. – Узрите же наконец истинную природу острова, узнайте и поймите, почему он так притягателен и загадочен и почему мы в данный момент не катаемся на дорогих машинах в городах-миллионниках, а гуляем тут.

Перед взором моим предстало довольно занимательное зрелище. Остров просто не переставал удивлять. Нельзя было даже представить, что всего в нескольких километрах от моего дома природа радикально меняла свой характер – вместо сухих искривлённых деревьев и кустов багульника теперь произрастал влажный сине-зелёный мох. Тропа, по которой мы шли, превратилась в аллею, по бокам которой плотно стояли ивы, своими раскидистыми чёрными ветвями перекрывая доступ солнечному свету и вообще любому другому свету. Я не видел конца этой невероятно красивой аллеи, и что-то подсказывало мне, что она длинна. Воздух, еще несколько минут назад пахнувший хвоей и влажной землей, вдруг загустел, стал тяжелым и сладковатым, с примесью запаха гниющих водорослей и далеких, незнакомых цветов, чьих лепестков я никогда не видел. Он вязнул в легких, как сироп, и каждый вдох требовал усилия. Свет, и без того призрачный под затянутым небом, здесь преломлялся иначе. Он сочился сквозь сплетение черных, плакучих ветвей ив, окрашиваясь в болотные, серо-лиловые тона. Тени пусто лежали и пульсировали. Краем глаза я улавливал их движение, медленное, червеобразное, словно сами очертания мира дышали, жили своей собственной, чуждой жизнью. Земля под ногами была неестественно упругой и бесшумной, поглощала наши шаги, как поглощает звук густой войлок. Наступая на нее, я испытывал странное ощущение, будто ступаю по коже какого-то гигантского, спящего существа. Приглушенный шелест листьев напоминал не земной ветер, а отдаленный, многоголосый шепот, доносящийся из-под земли или из-за границы миров. В нем не было слов, лишь навязчивое, повторяющееся бормотание, полное древнего, нечеловеческого смысла. Этот шепот заползал в уши, вился в них червяком, нашептывая забытые намеки и обещания, от которых стыла кровь. Взгляд мой скользил по стволам ив. Их кора, казавшаяся издали просто темной, вблизи была испещрена странными, извилистыми узорами, похожими то ли на руны, то ли на карту звездного неба. Эти узоры, мне почудилось, медленно, почти незаметно перетекали, меняли свои очертания, следуя ритму того незримого пульса, что бился в самой основе этого места. Я чувствовал легкое, постоянное головокружение, как будто стоял на палубе корабля, медленно кренящегося в водах бездны. Ориентация в пространстве терялась; тропа позади, казалось, сомкнулась, а впереди уходила в бесконечную, мерцающую даль. Я попал в ловушку не из деревьев, а из восприятия.

– Я вижу, как вы высматриваете конец. – чуть ли не пропела Кэтэлин. – Вы будете поражены, когда достигнете его и обнаружите там то, чего никогда не видели за всю свою жизнь и, вероятно, никогда больше нигде не увидите.

– Что там? – чертовка сильно заинтриговала меня.

Я оторвал завороженные глаза от окружающего мира и посмотрел на неё. Девушка глядела на меня в упор и периодически хлопала своими длинными кукольными ресницами. Я не мог понять, раздражало это меня или возбуждало.

– Сегодня вы это вряд ли узнаете, герр Ловецкий.

– Почему это? – если я захочу, я спокойно пойду и выясню, что там находится.

– А вы что вообще по сторонам не смотрите? Или у вас настолько плохое зрение? – она шикнула, будто в брезгливости.

Я посмотрел по сторонам и не заметил ничего, чтобы могло помешать мне достичь моей маленькой цели, но, когда поднял голову к верху, осознал, что это вовсе не ветви ив скрывали свет, а огромная грозовая туча.

– Чёрт… – прошептал я в досаде, совсем позабыв про свою спутницу прекрасного пола.

– Не поминайте его, а то и в самом деле появится. Нам стоит потихоньку возвращаться домой. – она развернулась, но я продолжал стоять на месте прямо напротив.

– И всё же вы что-то скрываете. – продолжал я упрямо докапываться до правды. – Я не могу точно сказать, что именно, но как старый человек ощущаю все странности. Не отрицаю, в моих выводах возможна ошибка, однако, я наблюдаю и стараюсь всё замечать. – прозвучало довольно агрессивно и грубо, но дева, кажется, нисколько не обиделась на такой мой тон.

– Да? Неужели? – она пренебрежительно и высокомерно хмыкнула. – Ну ладно, желаю Вам удачи в раскрытии несуществующих тайн. Мы ничего не скрываем, герр Ловецкий. Может быть, мы, по мнению некоторых людей, и странная семья, но уж точно не страннее других. У каждого свои тараканы в голове.

– Я бы списал всё на обычные человеческие странности, но самый последний момент с этим вашим языком… Понимаете, вот в чём незадача: в списке ныне существующих такого нет. – и я не врал, эта ситуация полностью убедила меня в том, что тут что-то не чисто.

– Значит, Вы не разбираетесь в вопросе, поскольку это древнеарабский. – Кэтэлин поджала губы и опять захлопала ресницами, изображая самое невинное и наивное существо в этом мире.

Я умолк, потому что не знал лжёт она или нет. У меня не было ничего: ни доказательств, ни фактов, лишь слухи да сны при температуре. Очевидно, я оказался в тупике, ещё и выдал свои намерения в придачу ко всему, благодаря их манипуляциям и играм в горячо-холодно.

– Что ж, охотник, смотрю вы попали в тяжелое положение, из которого будет трудно выбраться. Но знаете, что…? – она не успела договорить, ведь я бестактно перебил ее.

– Погодите! – крикнул я ей, ведь заметил, как среди ив мелькнуло что-то белое и крупное. – Что это там? Вы это видели? – что за чушь? Конечно, она ничего не могла ничего видеть, потому что стояла спиной.

– Что такое?

– Что-то белоснежное… не знаю… может, какой зверь… но тогда он должно быть альбинос…

– Давайте всё же уйдём. Я не желаю промокнуть. – её холодный грубый тон поразил меня. Кэтэлин мгновенно развернулась и молниеносно зашагала в обратную сторону, даже не давая мне времени ни на какие мысли. Может, испугалась зверя? Или считает, что я уже совсем свихнулся на старости лет? Но в этот раз я своим глазам доверюсь.

Я стоял ещё несколько секунд, вглядываясь в чащу, но белая тень исчезла. Всё вокруг потемнело, воздух стал тяжёлым, влажным, пахнущим озоном. Первые крупные капли дождя упали мне на лицо, холодные и резкие. Порыв ветра пронёсся по ивовой аллее, заставив ветви гнуться и скрипеть, словно в предсмертной агонии. Я бросился вдогонку за Кэтэлин, но её уже не было видно.

– Кэтэлин?! – прокричал я в сторону деревни в надежде воссоединиться со своей магнетической спутницей, которую так легко потерял.

– Зачем же кричать, герр Ловецкий? Ведь я Вас не покидаю. – она, жутко улыбаясь, опять внезапно возникла рядом со мной, хотя казалось, быстро ушла по тропе вперёд.

Я молчал, потому что не знал, что сказать. Всю информацию, что я получил за сегодняшний день необходимо было обдумать и проанализировать. Выйдя из леса, мы коротко кивнули друг другу и направились каждый по своим жилищам.

Вернувшись в свой холодный, пропитанный сыростью дом, я не сразу сумел согреться не столько от пронизывающего дождя, что промочил меня до нитки, сколько от леденящего душу осознания. Я рухнул в кресло у камина, пытаясь растопить очаг.

Прошла ночь, затем еще одна. Днями я ходил по лесу и полю, не находя себе места. Картины того дня в аллее, к которой я так и не посмел вернуться, с Кэтэлин проходили перед моими глазами с навязчивой, болезненной четкостью. Каждое слово, каждый жест, каждый отсвет в ее глазах – все это я перебирал в памяти, словно четки, надеясь нащупать ту единственную бусину-истину, что скрывалась в их глубине. Именно тогда, в одно из унылых утр, когда солнце лишь робко золотило краешек моего подоконника, а тени в комнате еще лежали густые и нетронутые, озарение настигло меня.

Белый волк, тот самый, за которым, по словам Розарии, охотились братья. Эти слова, как заевшая пластинка, зазвучали в моем сознании с новой, оглушительной силой. То, что мелькнуло тогда среди ив, в сердце аллеи, окутанной предгрозовым мраком, было целью их мрачной, непонятной охоты. Сердце мое заколотилось с такой силой, что в висках застучало. Я вскочил с кресла, и комната поплыла перед глазами, которые не обманули меня. Я стоял в нескольких шагах от тайны, самой сердцевины того омута, в который меня затягивало. И тут же, как остро отточенный клинок, в сознании вонзилась другая мысль – реакция Кэтэлин, ее мгновенная, почти животная перемена. Я вспомнил, как ее лицо, секунду назад хранившее маску отстраненного любопытства, вдруг окаменело, как похолодели ее темные глаза, словно озера, скованные внезапным льдом, как ее голос, мелодичный и спокойный, стал грубым, почти резким, обрубая мои попытки понять.

«Давайте всё же уйдём. Я не желаю промокнуть» – какая вопиющая, какая топорная ложь! Она внезапно испугалась банального дождя? Нет, это был отчаянный предлог, мгновенно придуманный щит, чтобы скрыть панику. Она знала, что я увидел, знала, что этот белый призрак в чаще не просто зверь, и потому бросилась увести меня прочь, торопливо, почти бегом, не дав мне и секунды на раздумье, на более пристальный взгляд. Она не хотела, чтобы я его рассмотрел, чтобы братья узнали, что их цель была так близко. Я тогда клюнул на уловку, приняв ее последующие слова за насмешку, но теперь я видел: Кэтэлин отрицала все, сводя мои подозрения к бытовому сумасбродству, но в то же время ее действия – эта прогулка, этот странный древний язык, ее напряженный диалог с братьями – все кричало об обратном. И в лесу, когда я произнес роковые слова: «Что-то белоснежное… не знаю… может, какой зверь… но тогда он должно быть альбинос…» – ее реакция была ужасом узнавания. А страх… страх не за себя, а за него, за того белого волка, как будто я ненароком указал пальцем на ее самого дорогого, самого сокровенного союзника, вытащив его из тени на свет, где его уже поджидали клинки и взгляды ее братьев.

Я подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло, за которым бушевала непогода, но буря в моей душе превосходила ее в десятки раз. Кэтэлин Фаркас была жертвой? Заложницей в логове своих одержимых братьев? Или же чем-то больше? А тот белый волк… С ним вообще ничего не ясно. Она пыталась его защитить от братьев. Мое появление, мое любопытство, мой не вовремя брошенный взгляд каким-то непонятным образом грозили разрушить ее планы, спугнуть ее белого призрака, возможно, вывести охоту на новый, опасный виток.

Вопросов не убавилось, они лишь умножились, как споры в темноте, обретая новые, чудовищные формы, но всё же одно знание твердо засело во мне, как заноза: я видел его и Кэтэлин знала, что я видел, и эта общая невысказанная тайна теперь навеки связывала нас незримой, опасной нитью.