Читать книгу Hunting Lover - - Страница 4

10 октября 2026

Полдень застыл в воздухе, неподвижный и беззвучный. Давно отшумевший утренний ветерок стих, и даже птицы, обычно оживлявшие окрестности редкими трелями, притихли, словно скрывшись от пасмурного, тяжелого неба. После нескольких дней метаний по лесу и полям, бесцельных и томительных, мною наконец овладело желание заняться чем-то простым и осязаемым. Физический труд – вот что должно было прогнать наваждение, вернуть почву под ноги, пусть и иллюзорно. Я вышел во двор, ощущая под ногами утоптанную землю, и направился к углу участка, где притулился старый, покосившийся гараж. Рядом с ним, аккуратно сложенные в полукруглые ряды высотой почти в два метра, лежали запасы дров, те самые, что предстояло расколоть. Генерал Кальтенбруннер, судя по всему, был человеком основательным, и даже покидая поместье, оставил после себя достаточно топлива, чтобы согревать нового хозяина не одну зиму. Взятый в руки колун оказался на удивление сбалансированным, тяжелым, живым. Холодное дерево рукояти отдавало в ладонь памятью о тысячах точных ударов. Я установил на плаху первое полено, приноровился, занес топор… и замер. Из глубины дровяного штабеля, прямо из самого сердца этих сложенных бревен, донесся звук – прекрасное, хрустальное, мерное стрекотание. Оно было похоже на тихую, безумную музыку, которую мог бы играть часовщик-виртуоз на крошечных стеклянных колокольчиках, спрятанных в древесине. Звук пульсировал, нарастал и стихал, будто дыша, и в его ритме была какая-то неземная, гипнотическая гармония. Я опустил колун, медленно обошел штабель, прислушиваясь. Стрекотание исходило отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя собой гнетущую тишину. Ледяная струйка страха пробежала по моему позвоночнику. Это было невыносимо. После всего, что случилось – лихорадочных снов, мгновенного исцеления, мертвой тишины острова, шепчущих ив и белого призрака в чаще, – мой разум, и без того напряженный до предела, начал сдавать последние позиции. «Вот и всё. – с горькой покорностью подумал я. – Финал. Я и впрямь схожу с ума. Сначала эти бесовские сны, теперь музыка в поленьях». Отчаяние, острое и безрассудное, заставило меня действовать. Я схватил колун снова, уже не для размеренной работы, а с нервной, лихорадочной яростью. Мне нужно было раскрыть источник этого звука, найти его, увидеть, дотронуться до него, доказать себе, что он реален, или же, наоборот, уничтожить его, этот плод моего больного воображения. Я водрузил на плаху очередное толстое полено, иссеченное ночным морозом и временем, и со всей силы обрушил на него сталь. Удар гулко отдался в тишине, но стрекотание не прекратилось, оно лишь на миг сменилось тональностью, будто удивленно замолкнув, а затем продолжилось с прежним равнодушным совершенством. Я занес топор снова, руки дрожали.

– Петер… остановитесь.

Голос прозвучал так же ясно, как и стрекотание, но был несравненно более реальным и от этого еще более пугающим. Он был низким, мелодичным, пропитанным сладкой медом лаской, обволакивал, успокаивал, входил прямо в сознание. Я замер, все еще сжимая рукоять колуна, и почувствовал, как последние остатки здравомыслия покидают меня. Теперь уже и голоса. Я закрыл глаза, ожидая, что сейчас мир окончательно поплывет и рассыплется.

– Прошу, поднимите голову. – снова прошептал голос, и в его интонации не было ни капли насмешки или злорадства, лишь легкое, почти нежное любопытство.

Словно во сне, я повиновался. Мой взгляд скользнул по серой стене гаража, по темным рядам дров, по оголенным веткам ближайших кустов и наконец поднялся вверх, к высокой, раскидистой сосне, что стояла на границе моего участка с внешней стороны, простирая свои лапы из леса, и там, на одной из толстых, горизонтально растущих ветвей, легко и непринужденно, словно сказочная птица или лесная наяда, сидела Кэтэлин. Ее темные распущенные волосы казались единственным пятном глубокого, насыщенного цвета в этом блеклом мире. Она была одета в чёрные штаны клеш и пончо такого же цвета, но даже эта простая одежда не могла скрыть ее грации. Длинные ноги в прочных ботинках качались в воздухе, а в руках она держала небольшой, но дорогой полевой бинокль. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и в эти мгновения во мне боролись шок, неловкость и безумное облегчение. Она была реальна, я не сошел с ума, по крайней мере, не полностью.

– Что вы здесь делаете? – наконец выдавил я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и глупо.

Она улыбнулась, уголки ее глаз чуть скосились, придавая лицу выражение хитрой кошки.

– Рассматривала птиц. – просто ответила она, показывая бинокль. – Осень интересное время для орнитолога-любителя. Перелеты, последние выводки.

Это объяснение было настолько обыденным, настолько нормальным, что казалось верхом абсурда в контексте ее местонахождения.

– И для этого вам потребовалось залезть на дерево? На мое дерево? – не унимался я, чувствуя, как возвращается досада, столь знакомая в общении с этой семьей.

Ее улыбка стала чуть шире, но в глазах промелькнула тень.

– Мои братья ищут меня, – произнесла девушка, и ее взгляд на мгновение скользнул в сторону леса, – чтобы вместе отправиться на охоту на север острова, а я не хочу. – она пожала плечами. – Дерево показалось мне хорошим укрытием, отсюда, знаете ли, довольно обширный обзор.

Кэтэлин говорила это легко, но я уловил напряжение в ее голосе. Вспомнились слова Розарии о «заложнице», ее странные, полные скрытого смысла перепалки с братьями в тот день у их дома. Что-то происходило в их семье, какая-то внутренняя борьба, и этот чудесный цветок, похоже, был в ее центре. И тогда, как бы продолжая свою мысль, она плавно и невесомо соскользнула с ветки, будто ветер подхватил и мягко опустил ее на землю. Девушка приземлилась в двух шагах от меня бесшумно, словно пушинка, и выпрямилась, снова посмотрев на меня своими бездонными темными глазами.

– А этот звук, что сводил вас с ума, – продолжила она, кивнув в сторону дров, – жуки-дровосеки. – я молчал, не в силах отвести от нее взгляд, все еще пытаясь осознать ее появление. – Они живут внутри, в мертвой древесине, – объяснила она, подходя ближе к штабелю и проводя тонкими пальцами по шершавой коре одного из бревен, – похожи на больших, плоских, белесых червей с мощными челюстями, пожирая дерево, а этот стрекот – звук их работы, своего рода песня. Их, кстати, очень любят дятлы. Находят по звуку, долбят кору и находят свой обед.

Она сказала это с такой простотой, с таким знанием дела, что вся мистическая завеса, окутавшая этот странный полуденный концерт, мгновенно рассеялась. Жуки, обычные жуки, не магия и не безумие, а суровая, неприглядная проза жизни, скрытая под корой. Я почувствовал себя старым, глупым и бесконечно усталым. Стыд за свою панику смешался с облегчением. Я смотрел, как она стоит рядом, озаренная тусклым светом пасмурного дня, ее профиль четко вырисовывался на фоне темного леса. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, в голове моей всплыл образ, посетивший меня еще в день нашего первого знакомства, когда я любовался оранжереей генерала. Образ мрачной драгоценности, бархатных лепестков, вбирающих в себя всю ночную мглу. Черная орхидея. Мысль опередила рассудок.

– Фройлян Фаркас… – начал я, и голос мой снова предательски дрогнул, – у меня в оранжерее… есть одна редкая орхидея, как раз о ней думал. Сейчас она цветёт, такая чёрная и необычная. Если вам интересно, может, Вы хотели бы посмотреть?

Я произнес это и тут же внутренне содрогнулся. Что я несу? Старый, больной, поседевший мужчина приглашает юную, непостижимо прекрасную девушку полюбоваться цветами? Это звучало нелепо, жалко, почти непристойно. Я готов был провалиться сквозь землю, ожидая ее насмешки, вежливого, но холодного отказа. Но Кэтэлин лишь внимательно посмотрела на меня, ее взгляд стал чуть более пристальным, изучающим. Казалось, она взвешивала что-то, решая сложную задачу.

– Черная орхидея? – наконец произнесла она, и в ее голосе послышалось неподдельное любопытство. – Я слышала о них, но никогда не видела. Да, я бы хотела.

Ошеломленный ее согласием, я молча кивнул и повел ее к дому, к пристройке, где царил свой, особый микроклимат. Войдя внутрь, мы были встречены влажным, теплым воздухом, густо напоенным ароматами земли, зелени и сладковатым, едва уловимым благоуханием тропических цветов. Оранжерея была моим убежищем, местом, где я находил отдохновение от давящей странности острова, и сейчас, ведя Кэтэлин мимо кактусов, молодых пальм и редких цветов, я снова ощутил это умиротворение. Мы подошли к отдельному стеллажу, где в гордом одиночестве, в керамическом горшке, цвела та самая орхидея. Цветок и впрямь был потрясающим, его бархатистые, почти черные лепестки отливали глубоким пурпуром и темным индиго, словно вобрав в себя цвета полночного неба. Изысканная и причудливая форма с длинной, изогнутой губой, напоминала язык. Орхидея властвовала в пространстве, притягивая взгляд своей мрачной, трагической красотой.

– Совершенно поразительно. – тихо произнесла Кэтэлин, склонившись над цветком. Она не протянула руку, чтобы потрогать его, лишь впитывала его вид. – Такой глубокий, насыщенный цвет. Он затягивает в себя как бездна. В нем есть что-то первозданное.

– Да. – согласился я, глядя то на цветок, то на нее. – Ее красота не яркая, не очевидная. Она требует внимания, погружения, она для тех, кто способен разглядеть глубину за темнотой.

Мы стояли рядом в тишине, нарушаемой лишь тихим жужжанием ещё не заснувших в тепле оранжереи насекомых где-то в листве и нашим дыханием. Атмосфера была настолько нереальной, что я снова почувствовал головокружение, и в этот миг, поддавшись порыву, который был сильнее голоса разума, я сказал, глядя прямо на нее:

– Вы знаете, фройлян Фаркас… Вы так же прекрасны и так же… загадочны, как этот цветок.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неловкие. Я ждал, что она рассмеется, что ее глаза наполнятся привычной насмешкой или холодом, но ничего этого не произошло, напротив, я увидел нечто совершенно новое. Легкая, едва заметная краска тронула ее бледные щеки, темные ресницы дрогнули, и она на мгновение опустила взгляд, словно смущенная. Когда же она снова посмотрела на меня, в ее глазах не было ни насмешки, ни отстраненности – лишь тихое, искреннее удивление.

– Благодарю вас, герр Ловецкий. – тихо сказала она. – Это очень оригинальный комплимент, и, пожалуй, один из самых красивых, что я когда-либо слышала.

И в этот миг, в эту короткую, растянувшуюся до бесконечности секунду, мне показалось – нет, я почти был в этом уверен – что в ее взгляде мелькнуло что-то теплое и настоящее. Мне показалось, что я ей понравился не как сосед, не как объект для изучения или использования, а как мужчина. Тут же, словно удар обухом по голове, пришло жестокое осознание. «Что ты делаешь, старый дурак?» – завопил внутри меня голос здравого смысла, полный ярости и презрения. « – Тебе шестьдесят пять лет. Ты сед, ты морщинист, ты разбит жизнью и болезнями, а ей, наверное, нет и двадцати. Она – это весна, сама жизнь, бьющая через край, а ты – увядающая осень, почти зима, выжженная земля.» – Внутренний диалог превратился в самобичевание. Я корил себя за эту вспышку неслыханной наглости, за эти непотребные мысли. Я представлял, как должен выглядеть со стороны: старик, размякший от глупой любезности, пытающийся ухаживать за юной феей. Жалко и отвратительно. Я чувствовал, как горит лицо, и был благодарен тусклому свету оранжереи. Она просто вежлива, идиот, и манипулирует тобой, как и всегда. Ты пешка в их странной семейной игре, инструмент, которым она пытается воспользоваться против братьев. Никаких других чувств тут нет и быть не может. Забудь, выбрось из головы этот бред. Ты опозорил себя.

Я уставился в пол, сжимая и разжимая пальцы, пытаясь взять себя в руки, загнать обратно в темницу разума эти вырвавшиеся на свободу демоны надежды и глупого, старческого влечения. Я был так поглощен этим внутренним хаосом, этим вихрем самоуничижения и стыда, что почти перестал замечать внешний мир. Тогда, словно тонкое лезвие, разрезающее пелену моих мыслей, прозвучал ее голос. Тихий, мягкий, лишенный всякой церемонности и фамильярности. Всего одно слово, произнесенное так, будто она проверяла его на вкус.

– Петер…

Оно прозвучало так близко, так пронзительно, что я вздрогнул и поднял на Кэтэлин глаза. Девушка смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни насмешки, ни смущения, была лишь та самая глубокая, бездонная уверенность, что я видел у нее во дворе Розарии. Однако на сей раз в ней читалось тихое понимание, почти сочувствие. Одно это слово, мое имя, вырвало меня из пучины самоистязания и вернуло в реальность, где она стояла передо мной, а в воздухе все еще витал сладкий, гнилостный аромат черной орхидеи.

– Всё в порядке?

Я не ответил, моё имя, слетевшее с её губ, всё ещё вибрировало в насыщенном ароматами воздухе оранжереи, словно живое, отдельное существо. Оно обжигало, успокаивало и смущало одновременно. Я стоял, парализованный этим простым, единственным словом, погруженный в водоворот стыда, надежды и полнейшей растерянности. Я искал в её глазах ответ – насмешку, жалость, отвращение – но находил лишь ту самую бездонную уверенность, смешанную теперь с чем-то мягким, почти нежным, что сбивало с толку ещё сильнее. Её вопрос повис в воздухе, требуя реакции, но мой язык, казалось, прилип к нёбу, а разум отказывался формировать связные мысли. Я был готов на всё что угодно – на грубость, на холодность, – но только не на эту тихую, пронзительную человечность.

И в этот миг, когда я уже собрался с силами, чтобы что-то издать, до нас донёсся чужой, навязчивый звук, ворвавшийся в наш хрупкий, изолированный мирок словно непрошеный гость – чёткий рокот мотора, грубый и несвойственный здешней гробовой тишине. Звук приближался, тяжёлый и уверенный, дробя под колёсами щебень дороги, и вскоре замер прямо у моего участка, сопровождаемый скрежетом тормозов. Лёд пробежал по моей спине. Я встрепенулся, а Кэтэлин, словно кукла, у которой вдруг дернули за ниточку, резко отпрянула от меня. Её лицо в мгновение ока снова стало маской – прекрасной, но абсолютно нечитаемой, лишь в глубине тёмных зрачков мелькнула быстрая, как вспышка молнии, тень стремительной, яростной досады. Я поспешил к выходу из оранжереи, сердце моё бешено колотилось. Через запотевшее стекло двери я увидел, как на моём, всегда пустынном, подъезде стоял громадный внедорожник тёмно-зелёного цвета, покрытый слоем грязи и пыли. Он казался допотопным чудовищем, и вот что поразило меня больше всего: калитка, которую я точно помнил запертой на щеколду, теперь была распахнута настежь. Ни скрипа, ни ломающегося дерева – она просто безмолвно отворилась, будто тяжёлый металл поддался не физическому усилию, а беззвучному приказу.

Из машины, с той самой отточенной, звериной синхронностью, вышли Арнольд и Гидеон Фаркасы. Арнольд, как всегда, в своей простой, грубой одежде, его массивная фигура казалась ещё более громоздкой на фоне моего скромного жилища, Гидеон в молочной футболке, явно одетый не поп погоде, его лицо освещалось той же театральной, ядовитой улыбкой. Не дожидаясь приглашения, они шагнули на территорию, их взгляды скользнули по дому, по гаражу, по штабелю дров, словно сканеры, считывающие информацию, и наконец остановились на нас с Кэтэлин, которые как раз вышли им навстречу.

– Ах, вот где наша пропащая пташка! – голос Гидеона прозвучал неестественно громко и радостно, нарушая давящую тишину, его улыбка растянулась. – Мы уж было забеспокоились, сестрица, обыскали половину леса, а ты, оказывается, тут, у нашего уважаемого соседа, укрылась.

Арнольд не сказал ни слова, он стоял, слегка расставив ноги, руки засунув в карманы, и его тяжёлый, изучающий взгляд переходил с Кэтэлин на меня и обратно. В его глазах я не видел ни злости, ни раздражения, лишь холодную, хищную оценку. Он был похож на охотника, выследившего дичь и теперь вычисляющего следующий ход.

– Мы как раз заехали к вам, герр Ловецкий, – повернулся ко мне Гидеон, с притворной сердечностью, – спросить, не попадалась ли на глаза наша непоседливая сестра, и, о чудо, нашли её. Какая удача!

Я лишь молча кивнул, чувствуя, как под этим двойным взглядом сжимаюсь внутри. Я пытался понять, какую игру они ведут, почему их тон такой пугающе дружелюбный? Кэтэлин, до этого момента стоявшая чуть позади меня, словно ища укрытия, сделала маленький, почти неуловимый шаг вперёд, чтобы стоять на одном уровне со мной. Она не смотрела на братьев, её взгляд был устремлён куда-то в сторону, но сама эта перемена в её позиции говорила о многом. Это был безмолвный, но красноречивый жест, в этой близости, в этом молчаливом союзе, я почувствовал необъяснимое доверие. После моего неуклюжего, старческого признания, после всей моей внутренней бури, она словно увидела во мне не просто соседа или пешку, а… союзника? Было ли это игрой? Возможно, но в тот миг мне хотелось верить, что нет.

– Ладно, хватит болтать. – властно произнёс Арнольд, его низкий голос резко оборвал немой диалог. – Кэтэлин, садись в машину.

Его приказ не терпел возражений. Девушка медленно, с достоинством, повернулась и направилась к внедорожнику, её походка была всё такой же лёгкой и бесшумной, но прежде, чем сесть в открытую дверь, она на мгновение задержалась и бросила на меня быстрый, испепеляющий взгляд.

Арнольд и Гидеон на секунду замерли, оставшись вдвоём. Они переглянулись – быстрый, стремительный взгляд, полный какого-то скрытого, давно обдуманного смысла, затем синхронно наклонились друг к другу и перешепнулись. Гидеон почти незаметно кивнул, его глаза блеснули азартом. Арнольд, после короткой паузы, повернулся ко мне. Его лицо, обычно бесстрастное, смягчилось подобием дружелюбия, которое смотрелось на нём более неестественно, чем без эмоциональность откровенная враждебность.

– Герр Ловецкий, – начал он, и его голос приобрёл неожиданно примирительные нотки, – раз уж мы нашли Вас на месте, да ещё в такой прекрасной компании, не хотите ли поехать с нами? Мы направляемся на север острова, будем высматривать следы волчьей стаи. Логово их никак не можем найти, словно сквозь землю проваливается, а сделать это – дело чести. Втроём, да с вашим опытом, уверен быстро справимся.

Предложение повисло в воздухе, неожиданное и дурманящее, как запах дикого мёда. Это был шанс увидеть их в действии, проникнуть в самую суть их одержимости, понять, что же они ищут в этих лесах и всё это под предлогом дружеской вылазки. Страх и азарт вступили во мне в яростную схватку.

– Полагаю, мне есть что вспомнить. – с осторожностью ответил я, чувствуя, как сердце замирает в ожидании. – Давно это было, но руки помнят, а глаза ищут.

– Прекрасно. – коротко бросил Арнольд, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

Мы уселись в салон новенького внедорожника, где пахло бензином, кожей, пылью и слабым, но устойчивым ароматом дикого зверя, дождя и металла. Кэтэлин сидела сзади, у окна, погружённая в созерцание проплывающих мимо пейзажей, я рядом с ней, а Гидеон устроился на переднем пассажирском сиденье, полуобернувшись к нам. Арнольд уверенно повёл машину по грунтовой дороге.

– Итак, герр Ловецкий, – начал Гидеон, его голос звучал непринуждённо и вкрадчиво, – вы человек бывалый, это видно. Расскажите-ка нам о себе. Где доводилось охотиться? На кого? Служба ваша, как я понимаю, к этому располагала?

Вопрос был задан легко, но за ним я почувствовал стальной крючок любопытства. Они выведывали, хотели знать, с кем имеют дело.

– Служба моя, герр Фаркас, – ответил я, подбирая слова с неохотой, – была связана с оружием, но в большей мере, конечно, с бумагами – я бывший военный технолог. Однако, уже на пенсии в лесах Баварии, да, доводилось, правда, в основном на копытных – олени, косули, кабана брал несколько раз, а волк… – я сделал паузу, вспоминая то время, – волк всегда был умнее и попадался редко.

– Охотник на копытных, – протянул Арнольд, не отрывая глаз от дороги, его массивные руки уверенно лежали на руле, – это почётно, но охота на травоядных – это ремесло. Охота же на хищника уже искусство, так сказать, диалог. Ты вступаешь в разговор с самой природой, с её тёмной, умной сутью.

Его слова, произнесённые спокойным, ровным тоном, заставили меня содрогнуться. В них не было мании Гидеона, лишь холодная, неумолимая уверенность. Мы проехали два поля. Первое было огромным, плоским, как стол, унылым под низким свинцовым небом. Пожухлая трава сливалась с серым горизонтом, создавая ощущение бесконечности и заброшенности. Второе поле было меньше, его пересекал неглубокий овраг, поросший чахлым кустарником, и за ним начинался лес, но не тот тёмный, древний лес, что окружал наши дома. Этот был иным – редким, светлым, пронизанным тусклыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь разрывы в облаках. Он состоял в основном из невысоких молодых хвойных деревьев – сосен и елей, стоявших на расстоянии нескольких метров друг от друга, словно расставленные по ранжиру солдаты. Земля между ними была покрыта плотным ковром бурой хвои, опавшими шишками и жухлым папоротником. Арнольд остановил машину на краю леса, и мы вышли. Ветер, пробираясь сквозь иголки сосен, издавал легкий, свистящий гул.

– Здесь. – коротко бросил Арнольд и двинулся вглубь чащи.

Мы шли за ним, и вскоре он остановился возле небольшой полянки. И тут моё сердце, уже привыкшее к тревоге, снова учащённо забилось, но теперь это был профессиональный азарт, давно забытое волнение охотника, учуявшего добычу. Посреди полянки, в траве, лежали останки молодого самца изюбра, судя по размаху рогов. От могучего зверя остался, по сути, лишь костяной остов, обглоданный дочиста, и крупный череп с величественными, но уже бесполезными рогами. Шкура была содрана большими, неровными лоскутами, а то, что осталось от мяса, превратилось в тёмно-бурую, засохшую массу.

Я опустился на колени, забыв о возрасте, о странных спутниках, обо всём на свете. Глаза сами искали детали, руки потянулись к земле.

– Смотрите, – тихо произнёс я, указывая на отпечатки на мягкой, влажной почве у самого остова, – отпечатки крупные, когтистые. Стая из четырёх, нет, пяти особей. Видите этот след? – я обвёл пальцем один из самых чётких оттисков. – Края расплывчатые, подушечки пальцев отпечатались глубоко. Матёрый самец, тяжёлый.

Гидеон, стоя рядом, смотрел на меня с новым, оценивающим интересом. Арнольд молча кивнул, его взгляд скользил по поляне, выискивая то, что ускользнуло от моего взгляда.

– Убили не здесь. – внезапно выдал он, его голос был низким и уверенным. – Притащили. Видите борозды на земле? Волокли, следы борьбы отсутствуют, трава примята только вокруг туши.

– Верно, – согласился я, поражённый его наблюдательностью, – завалить такого зверя на открытом месте… маловероятно. Скорее всего, напали там, – я указал в сторону более густой части леса, – устроили засаду, а сюда перетащили, чтобы спокойно кормиться.

– И ушли быстро. – добавил Гидеон, присев на корточки и проводя рукой по клочку шерсти, зацепившемуся за кору ближайшей сосны. – Шерсть светлая, зимняя, значит, меняют шкуру и уже почти готовы к холодам, но логова своего в этой местности нет.

– Как же вы это поняли? – не удержался я от вопроса.

Арнольд выпрямился, его могучая фигура заслонила блёклый свет.

– Нет логова – нет привычных троп, нет натоптанных дорожек к воде, нет остатков добычи, разбросанных по округе, нет запаха. – парень глубоко вдохнул воздух, словно пробуя его на вкус. – Они здесь поели и ушли, чуют опасность или… их что-то гонит. – он перевёл тяжёлый взгляд на север, где лес сгущался, становясь темнее и непроходимее. – Они ушли дальше. На север к скалистым грядам. Нужно искать там.

– Значит, завтра встретимся с ними, – заключил Гидеон, вставая и отряхивая ладони, – с ружьями. Пора заканчивать эту игру в прятки.

В его голосе звучала плохо скрываемая жажда. Арнольд снова кивнул, и в его молчаливом согласии было нечто неотвратимое, как движение ледника. Кэтэлин всё это время ходила кругами вокруг нас и смотрела по сторонам.

Обратная дорога в машине прошла в молчании. Каждый из нас был погружён в свои мысли. Я – в воспоминания о следах, о безмолвной драме, разыгравшейся на поляне, в попытку понять логику этих хищников и логику моих спутников. Они же, братья, казалось, уже мысленно были там, на севере, с ружьями наизготовку. Когда мы подъехали к моему дому, я вышел из машины, чувствуя странную опустошённость. Кэтэлин молча последовала за мной взглядом, и снова мне почудилась в нём тайная весть.

– До завтра, герр Ловецкий, – сказал серьезно Арнольд из окна водителя, – будьте готовы на рассвете.

– Погодите, я поеду с вами?

– Да, мы приглашаем Вас. Оружие у нас для Вас есть. – кинул мне Гидеон напоследок.

Они развернулись и уехали, оставив меня одного на пороге моего дома, с головой, полной новых образов, и с сердцем, в котором страх и тёмное, необъяснимое влечение вели свою собственную, безмолвную охоту.

11 октября 2026

Едва сознание вынырнуло из пучин беспокойного сна, я осознал стук. Не резкий, не настойчивый, а мерный, словно капли дождя, но куда более чёткий и твёрдый – тук-тук-тук. Он доносился откуда-то справа, со стороны окна. Мозг, ещё затянутый паутиной сна, протестовал, цеплялся за остатки забытья, но сердце уже забилось чаще, предвосхищая тревогу. Я резко поднялся на кровати, простыня холодным шёлком соскользнула на пол. Взгляд метнулся к тумбочке – циферблат механического будильника, который я завёл с вечера, показывал без четверти пять. Рассвет ещё не наступил.

Тук-тук-тук.

Моё сердце ёкнуло, наконец узнав этот звук. Я медленно, будто скованный, повернул голову к окну. За стеклом, в кромешной тьме предрассветного часа, сидел огромный чёрный ворон, казавшийся вырезанным из самого вещества ночи. Его мощный клюв снова и снова отстукивал по стеклу тот же леденящий душу ритм. В его крошечных бусинах отражался тусклый свет ночника, придавая им неестественную, разумную осмысленность. Он наблюдал, ждал. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. Страх и отчаяние перемешались в единый коктейль, заставивший кровь ударить в виски. Хватит! С меня хватит этих игр! Я спустил ноги с кровати, ощутив под босыми ступнями шершавую, холодную древесину пола, и, не отрывая взгляда от непрошеного гостя, сделал шаг к окну. Рука сама потянулась к ручке, желая распахнуть створку, столкнуть эту тварь, крикнуть ей в след, потребовать ответов. Однако ворон исчез, не взмахнул крыльями, не сорвался с подоконника, не растворился в воздухе. Он просто перестал существовать. Одно мгновение – он был, чёткий силуэт на фоне ночи, и вот уже его нет, лишь гладкое, тёмное стекло, в котором отражалось моё собственное, бледное и испуганное лицо.

Я застыл, рука так и осталась висеть в воздухе, а по спине пробежала ледяная дрожь. Я протёр глаза, вгляделся в пустоту за окном – ничего, лишь непроглядный мрак, начинавший по краям чуть синеть. Сон как рукой сняло. Оставшиеся до звонка будильника минуты я простоял у окна, вслушиваясь в тишину, но она казалась теперь гулкой, настороженной, полной незримых угроз. Нервы напряглись до предела. Словно автомат, я направился в ванную. Льющаяся из крана ледяная вода обожгла кожу, но не принесла желанной ясности. Лицо в зеркале казалось мне чужим – осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, в которых читалась не усталость, а затаившаяся паника. Я умывался, а в голове стучало: «Что это было?». Оделся я быстро, на ощупь, в полутьме. На кухне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь моими движениями. Зёрна кофе, попав в мельницу, с хрустом раскрошились, и густой, терпкий аромат на мгновение перебил ощущение нереальности происходящего. Я поставил на огонь кастрюльку с водой для яиц, механически следя, как на её дне начинают появляться пузырьки. Мир сузился до размеров кухни, до простых, понятных действий: смолоть кофе, поставить его вариться, опустить в кипяток два яйца. Завтракал я не спеша, почти церемонно, пытаясь вернуть себе контроль над временем, над телом, над мыслями. Ложка стучала о фарфор, варёный белок казался безвкусным, а кофе, обычно бодрящий, сегодня обжёг горло странной горечью. Каждый звук отдавался в тишине неестественно громко, а я всё ждал, когда наконец прервётся это тягостное затишье.

И оно наконец прервалось стуком в дверь, твёрдым, уверенным, не оставляющим сомнений. Сердце ёкнуло ещё раз и замерло. Так, кажется, началось. Я допил кофе, отставил чашку. Руки слегка дрожали. Поднявшись, я накинул на плечи куртку, ощутив её тяжёлую, грубую ткань. Каждое движение давалось с усилием, будто я плыл против сильного течения. Распахнув дверь, я приготовился встретить Арнольда с его каменным лицом, Гидеона с язвительной улыбкой, но на крыльце никого не оказалось. Утренний холодок обжёг лицо. Я шагнул вперёд, окинул взглядом пустой двор. Трава, посеревшая от холода, покосившийся гараж, штабель дров – всё стояло на своих местах, безмолвное и неподвижное, вокруг ни души. «Неужели показалось?» – мелькнула слабая, наивная надежда, но я тут же отогнал её, ведь стук был слишком реальным. Решив, что они, возможно, уже ждут в машине, я направился к калитке, песок хрустел под подошвами сапог, звук казался оглушительным в звенящей тишине. Распахнул калитку, высунулся наружу, однако дорога, убегавшая вправо и влево, была пуста, ни внедорожника, ни братьев, лишь туманные клочья, цеплявшиеся за землю, да давящая, беззвучная мгла.

Я замер в полном недоумении, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с леденящим страхом. Меня водят за нос, играют со мной. Взор мой невольно устремился к лесу, к тёмной стене деревьев напротив. Глаза, привыкшие к полутьме, начали различать детали – узор ветвей, пятна мха на стволах… И тогда я уловил движение в глубине, меж сосновых стволов, чуть в стороне от тропы, стояла фигура, напоминающая высокого мужчину. Очертания его расплывались в сумраке, но я различил, что на нём болталось что-то тёмное, бесформенное, похожее на лохмотья. Он не двигался, просто стоял, обратившись в мою сторону. Я не видел его лица, не мог разобрать черт, лишь ощущал тяжёлый, незримый взгляд, будто сокращающей расстояние между нами. Кто это? Местный житель? Но что ему нужно здесь, в такую рань? И почему он просто стоит и смотрит?

Я простоял так, наверное, минут пять, не в силах пошевелиться, впиваясь взглядом в тёмный силуэт. Руки похолодели, мысль подойти, окликнуть его даже не возникала – инстинкт кричал об опасности, о чём-то чужом, неправильном. Этот человек… если это был человек… казался частью леса, его тёмным порождением. Мгла сгущалась, очертания плясали, и я уже начал сомневаться, не мерещится ли мне этот призрак от напряжения и недосыпа. Внезапно его прервал знакомый, навязчивый рокот мотора. Звук нарастал быстро, тяжело, дробя утреннюю тишину. Я вздрогнул и оторвал взгляд от леса, а когда снова посмотрел туда – силуэта уже не было, будто его и не было вовсе. Словно по мановению тёмной руки, из-за поворота, окутанные утренним туманом, выплыли фары. Громоздкий, брутальный силуэт внедорожника Фаркасов с рёвом подкатил к моему забору и замер с тихим скрежетом тормозов. Пыль, поднятая колёсами, медленно клубилась в воздухе, смешиваясь с паром от выхлопа. Ледяное спокойствие, на которое я напускался, стоя у калитки, испарилось, едва дверь открылась.

– Доброе утро. – поприветствовал своих соседей я.

Арнольд, за рулём, лишь коротко кивнул, уставившись на дорогу. Его массивные руки лежали на руле с привычной уверенностью. Впереди, на пассажирском сиденье, я увидел Кэтэлин. Она полуобернулась, и её тёмные глаза скользнули по мне быстрым, оценивающим взглядом, не задерживаясь. Ни улыбки, ни любого другого намёка на узнавание, лишь холодная маска. Сегодня она напоминала прекрасное и недоступное изваяние.

– Садитесь. – бросил Гидеон сзади, похлопывая ладонью по кожаному сиденью рядом с собой.

Я молча опустился рядом с ним, чувствуя, как пружины прогибаются под моим весом. Пространство между нами оказалось обманчиво малым; я ощущал исходящее от него тепло и лёгкий, сладковатый запах дорогого одеколона, не способный перебить звериный дух машины. Только я захлопнул дверь, Арнольд резко тронул с места, бросив меня на подушку сиденья. Внедорожник с рычанием рванул вперёд, подбрасывая на колдобинах. Посёлок пронесся за окном как размытое пятно и исчез, поглощённый стеной леса.

– Держите, – Гидеон протянул мне ружьё, – хотя вряд ли сегодня оружие нам понадобится.

Я взял его, и ладони сами собой, помня давнюю мышечную память, обхватили цевьё и шейку приклада. Оно оказалось на удивление сбалансированным, живым. Двустволка, горизонтальная схема, замки – прочные, надёжные, с плавным ходом спусковых крючков, стволы, удлинённые, с дульными сужениями, идеально подходящие для дальнего и точного выстрела мощным патроном, калибр угадался сразу – .308 Winchester, один из лучших выборов для крупного зверя вроде волка. Дробь здесь не годилась, требовалась пуля, способная остановить стремительную, сильную цель, приклад, выполненный из орехового дерева, лёг в плечо с родственным, почти интимным чувством. На тёмной стали затворов и стволов лежал матовый отблеск, скрывающий блики; ружьё явно содержали в идеальном порядке, но следы эксплуатации – мелкие, почти невидимые царапины – выдавали его не музейное прошлое.

– Спасибо. – пробормотал я, проверяя предохранитель, щёлкнувший с чётким, уверенным звуком.

– Не за что. – Гидеон усмехнулся, и в его голосе прозвучали знакомые нотки насмешки. – Надеюсь, Ваши глаза ещё видят дальше собственного носа.

Я проигнорировал колкость, уставившись в окно. Лес по сторонам дороги сгущался, превращаясь в непроглядную, почти чёрную чащу. Сосны и ели, поросшие седыми бородами лишайника, сплетались кронами, создавая подобие туннеля. Свет пробивался скудно, редкими косыми лучами, в которых кружились пылинки. Мы мчались сквозь этот зелёный сумрак почти час, и за это время в салоне воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь рёвом мотора и скрипом подвески на ухабах.

Затем Гидеон, словно скучая от молчания, решил нарушить его.

– Итак, герр Ловецкий, – начал он, разворачивая на коленях сложенный лист бумаги, – пора прояснить Вашу роль в нашем маленьком предприятии.

Он развернул карту, это оказался самодельный, тщательно выполненный чертёж острова. Береговая линия, основные ориентиры – всё имелось, но поверх географических контуров нанесли целую паутину пометок. Синие стрелочки обозначали направления движения, чёрные кружки с датами – места, где находили следы или останки добычи, и, наконец, на севере, в районе скалистых гряд, алым, как свежая кровь, кружком обвели предполагаемое логово.

– Мы выслеживаем эту стаю уже несколько месяцев. – Гидеон водил длинным тонким пальцем по маршрутам. – Они умны, чертовски умны, путают следы, уходят по ручьям, меняют дислокацию, но всё же ошибаются, как и все.

Я молча изучал карту. Картина вырисовывалась ясная и пугающая своей методичностью, напоминающую военную операцию.

– Это логово, – Гидеон постучал ногтем по красному кружку, – лишь предположение, гипотеза, которую мы сегодня проверяем. Скалы и пещеры идеальное укрытие. Если застанем стаю врасплох, то вряд ли подойдём близко. Волк не глупый олень, он выставит дозорных, но нам и не нужно подходить вплотную.

– Тогда что? – не удержался я.

Гидеон повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый по прошлой встрече, фанатичный блеск.

– Цель, герр Ловецкий, наша цель – идентифицировать, увидеть, запомнить. – он улыбнулся, и улыбка вышла голодной, почти болезненной. – Я очень хочу получить одну конкретную шкуру, шкуру волка-альбиноса. Я знаю, он существует, видел его мельком пару раз, пока мы ещё не начали эту авантюру, но ни в одной из двух известных нам стай его нет. – он снова склонился над картой. – Мы уже разобрались с одной стаей, что южнее деревни. Там не оказалось ни единого намёка на белого. Затем вышли на след этой, северной. Если и здесь его не окажется… – Гидеон сделал паузу, и воздух в салоне словно сгустился, – …значит, он одиночка, а одиночку выследить в тысячу раз сложнее.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Всё встало на свои места. Их одержимость, их странная «коллекция». Они искали одного-единственного, мифического зверя, и ради этой цели, вероятно, готовы были методично уничтожить все стаи на острове, методично. Я смотрел на затылок Кэтэлин перед собой. Она не шевелилась, но по напряжённой линии её плеч я понял – она слушает, и слушает с предельным вниманием. Что для неё значил этот белый волк? Угроза? Или нечто совершенно иное? Вспомнился тот миг в ивовой аллее, её паническая, грубая попытка увести меня прочь. Теперь она обретала новый, зловещий смысл.

Диалог прервался сам собой. Машина вырвалась из лесной тесноты, и перед нами открылась панорама, от которой перехватило дыхание. Лес отступил, уступив место огромному, пустынному полю, поросшему бурой, пожухлой травой. Поле это упиралось в гряду голых, серых скал, вздымавшихся к небу подобным разбитым зубам исполинского чудовища. Воздух здесь стал другим – холоднее, острее, пахнущим камнем, ветром и далёким, невидимым морем. За скальной грядой, на горизонте, темнела кромка ещё одного леса, более дикого и неприступного.

Арнольд без лишних слов направил машину к подножию скал. Охоту начинать предстояло здесь. Мои пальцы снова сомкнулись на шейке приклада. Рука сама потянулась проверить, заряжены ли стволы. Они оказались пусты, но тяжесть оружия в руках уже ощущалась иначе. Автомобиль остановился, дверь его открылась с глухим стуком, нарушив давящую тишину, холодный воздух ударил в лицо, неся с собой запах влажного камня, горькой полыни и чего-то отдаленно звериного. Я выбрался наружу, чувствуя, как колени протестуют после долгой тряски, а спина затекла.

Арнольд и Гидеон вышли почти синхронно, их движения отточенные, экономные. Но мое внимание приковала к себе Кэтэлин. Она выскользнула из машины первой, беззвучно, словно ее тело не имело веса. Не говоря ни слова, не оглядываясь, она двинулась вперед, по направлению к нависающим скальным выступам. Ее стройная фигура в темной, практичной одежде казалась неестественно хрупкой на фоне громады камней. На ее бедре, в простых, но надежных ножнах, висел тот самый кинжал с узким тёмным клинком и костяной рукоятью, который Гидеон точил с таким удовольствием. Отсутствие ружья выделяло ее, делало похожей не на охотника, а на жрицу, идущую к алтарю. Мы двинулись за девушкой, соблюдая дистанцию. Она знала траву и это пугало больше всего.

Первая попытка найти логово оказалась пустой тратой времени. Гидеон, сверяясь с картой, вывел нас к расщелине, которая смотрела на север. Она оказалась неглубокой, больше похожей на нишу, вымытую дождями, и пахла лишь плесенью и пометом мелких грызунов. Парень выругался сквозь зубы, лицо его исказила гримаса раздражения.

– Не та сторона. – прошипел он. – Ветра здесь меняются, сносит все запахи. Нужно выше и восточнее.

Именно Кэтэлин, остановившись на краю небольшого обрыва, указала тонким пальцем вниз, в следующую каменную чашу, скрытую от посторонних глаз гигантским валуном. Она не произнесла ни слова, её лицо оставалось невозмутимым маской, но в глазах я прочел напряженное, почти болезненное внимание. Обход занял еще двадцать минут. Мы карабкались по осыпающимся склонам, цепляясь за выступы, обжигая ладони о шершавый камень. Наконец, мы оказались на узком карнизе, скрытом от глаз снизу нависающей каменной губой. Отсюда открывался вид вниз, в небольшую, замкнутую со всех сторон скалами котловину.

А вот и логово. С точки зрения профессионала – идеальное место. Не пещера в полном смысле, а глубокая ниша под нависающей плитой песчаника, защищавшая от дождя и ветра. Подходы к нему простреливались насквозь, что делало внезапное нападение почти невозможным. Перед входом земля выглядела утоптанной, лысой, с редкими пятнами выжженной солнцем травы. Повсюду валялись кости – в основном, ребра и позвонки крупных копытных, обглоданные дочиста и побелевшие на солнце. Воздух над этим местом стоял тяжелый, пропитанный специфическим, сладковато-прелым запахом плотоядных – смесью старой крови, мочи и звериного духа. Я заметил пятерых волков. Трое из них лежали, растянувшись на камнях у входа в логово, сливаясь с серо-бурой окраской скал. Четвёртый, более светлый, с шерстью оттенка пыльного серебра, сидел поодаль, уши его настороженно шевелились, улавливая каждый звук. Пятый, матерый самец, настоящий великан с мощной грудью и темной, почти черной гривой, неспешно прохаживался по периметру, его желтые глаза лениво скользили по скалам, но взгляд никогда не задерживался на нас. Они выглядели расслабленными, сытыми. Полуденный зной сковал их активность.

Мы замерли, затаив дыхание. Гидеон медленно, с величайшей осторожностью приподнял бинокль. Арнольд стоял неподвижно, как изваяние, лишь его глаза, сузившиеся до щелочек, выхватывали каждую деталь. Я же, отложив ружье на камень, полагался на собственное зрение. Тишина стояла абсолютная, мы боялись не столько шелохнуться, сколько громко дышать. Малейший звук мог выдать, но нас спасала высота и каприз воздушных потоков. Мои мысли лихорадочно работали, анализируя увиденное. Крепкая, упитанная стая. Щенков не видно – вероятно, уже поднялись и держались где-то рядом, или же это была группа холостяков. Ни один из зверей не демонстрировал признаков альбинизма. Я перевел взгляд на Кэтэлин. Она стояла чуть в стороне, не пользуясь биноклем. Ее темные, бездонные глаза были прикованы к матерому вожаку. В них не читалось ни страха, ни охотничьего азарта, лишь глубокая, непостижимая печаль и что-то еще, похожее на надежду. Ее изящные пальцы сжимали и разжимали рукоять кинжала на бедре, и это единственное движение выдавало ее внутреннее напряжение. Гидеон разочарованно опустил бинокль.

– Ничего, – прошептал он, и его шепот прозвучал как шипение змеи, – ни одной белой шерстинки. Очередная пустая нора.

Арнольд молча кивнул, его тяжелый взгляд продолжал сканировать котловину, будто он пытался вырвать у скал их секрет силой воли.

В тот миг я понял с ледяной ясностью, что эта охота не имела конца. Они будут неустанно прочесывать остров, стаю за стаей, пока не найдут своего альбиноса или пока не уничтожат всех его сородичей. И я, добровольно взяв в руки ружье, стал соучастником этого безумия. Тишина на нашем уступе повисла густая, звенящая, нарушаемая лишь редкими порывами ветра и тяжёлым дыханием Гидеона. Он всё вглядывался в стаю внизу, его пальцы белели от напряжения, сжимая бинокль. Видимая ярость в нём нарастала с каждой секундой, превращаясь в нечто осязаемое, готовое лопнуть.

– Чёрт… – его лицо, секунду назад сосредоточенное, исказила гримаса чистейшего, неконтролируемого гнева. Все мускулы натянулись, шея впиталась в плечи. Он выхватил у меня из рук ружьё так быстро, что я не успел даже среагировать, и, щёлкнув предохранителем, почти не целясь, вскинул его. – Раз не оправдали ожиданий, заплатят за моё испорченное настроение! – его голос сорвался на визгливый, истеричный смех, который неестественно и жутко прозвучал среди безмолвия скал.

Раздались два оглушительных, сливающихся в один грохочущий удар. Выстрелы эхом покатились по каменным чашам, срывая вниз мелкие камешки. Внизу, в котловине, произошло мгновенное преображение. Один из лежащих волков, тот, что с серебристой шерстью, дёрнулся, взметнул облако пыли и затих. Второй, которого Гидеон, видимо, лишь задел, с визгом отпрыгнул в сторону, волоча за собой раненую заднюю лапу. Воздух наполнился отчаянным, переходящим в вой тявканьем раненого зверя. Безумие Гидеона длилось всего несколько секунд, но последствия его растянулись навечно. Оставшиеся три волка вскочили на лапы, их расслабленность испарилась, сменившись мгновенной, хищной собранностью. Головы поднялись, уши насторожились, жёлтые глаза, полные не страха, а холодной, обжигающей ненависти, устремились в нашу сторону. Они ещё не видели нас, но уже знали направление угрозы. Тишину разорвал низкий, обещающий расплаву рык вожака.

Первым очнулся Арнольд.

– Идиот! – его рык оказался куда страшнее волчьего. Он не смотрел на брата, его взгляд метнулся к Кэтэлин. Девушка стояла, окаменев, её лицо побелело, как мел, глаза, расширенные от ужаса, были прикованы к месту кровавой развязки. Брат рывком рванулся к ней, схватил за руку выше локтя с такой силой, что у неё вырвался короткий, подавленный стон. – Бежим! – скомандовал он, уже таща её за собой по карнизу обратно, к пути к машине.

Иллюзия охоты рассыпалась, сменившись примитивным, животным страхом. Гидеон, всё ещё хохочущий, но уже с ноткой истерии, бросил моё ружьё на землю и ринулся следом. Я, с сердцем, колотившимся где-то в горле, с пустыми руками и глотая ком тошноты, побежал за ними, оглядываясь через плечо. Мы неслись по камням, спотыкаясь, сбивая колени и локти. Сзади, снизу, донёсся ещё один протяжный, яростный вой, подхваченный другими голосами. Они шли по следу, несмотря на их малую численность, древний инстинкт кричал нам, что сейчас они превратятся в смертоносные вихри, способные растерзать любого, кто окажется на их пути. Мы ворвались в салон внедорожника, запыхавшиеся, в пыли. Арнольд, не выпуская руки Кэтэлин, грубо втолкнул её на заднее сиденье, сам ринулся к рулю. Гидеон плюхнулся на пассажирское, всё ещё издавая какие-то захлёбывающиеся звуки, средние между смехом и кашлем. Я рухнул на сиденье рядом с Кэтэлин, захлопнув дверь. Только тогда, когда мотор с рёвом ожил и машина рванула с места, я осмелился перевести дух. И тут до меня дошло, что прелестная Кэтэлин плакала, негромко, почти беззвучно. Слёзы, крупные и быстрые, текли по её бледным щекам, оставляя на коже блестящие дорожки. Она не всхлипывала, не пыталась их вытереть, просто сидела, сгорбившись, и смотрела в окно, сквозь которое уносился прочь этот проклятый каменный амфитеатр. Её плечи слегка вздрагивали. Арнольд же молчал, впившись в дорогу. Его скулы ходили ходуном, а пальцы с такой силой сжимали руль, что кожа на них побелела. От него исходила волна такого холодного, сконцентрированного гнева, что казалось, будто салон покрылся инеем. А Гидеон… Гидеон веселился. Он откинулся на сиденье, вытер ладонью слёзы смеха с глаз.

– Видели? Видели, как он подпрыгнул? Одним движением! – он повернулся ко мне, его глаза сияли безумием. – А второй захромал! Вот бедолага!

Во мне что-то оборвалось. Тошнота, страх, отчаяние – всё это переплавилось в чистейший, белый гнев.

– Вы сумасшедший. – выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – К чему эта бессмысленная жестокость? Ты убил зверя и покалечил другого просто так, потому что у тебя испортилось настроение?

Гидеон перестал смеяться. Его лицо приняло привычное, язвительное выражение.

– Ах, вот как? Наш пенсионер вдруг проникся любовью к дикой природе? – он скривил губы. – Они звери, пан Ловецкий, дичь, ресурс. Их жизнь ничего не стоит, особенно когда они мешают моим планам.

– Ты спугнул всю стаю! Теперь они уйдут, и ты никогда не найдёшь своего альбиноса! – крикнул я, чувствуя, как горит лицо.

– Найду! – его голос прозвучал резко, как удар хлыста. – Я перестреляю всех на этом острове, но найду его! А если они уйдут, мы пойдём дальше за ними, в следующий лес. Охота будет продолжаться!

– Это не охота! Это бойня! У тебя ни капли уважения к зверю, к лесу, к самому себе!

– Уважение? – Гидеон фыркнул. – Уважение покупают победой, а победа требует жертв. Ты слишком стар и сентиментален для этого мира. Сидел бы лучше в своей оранжерее и нюхал цветочки. – он отвернулся, демонстративно глядя в окно, давая понять, что разговор окончен.

Я откинулся на сиденье, сжав кулаки. В ушах стоял грохот выстрелов, перед глазами всплыл образ подранка, волочащего лапу, и застывшее в ужасе лицо Кэтэлин. Я чувствовал себя грязным, соучастником этого безумия. Мои слова отскакивали от Гидеона, как горох от стенки. Он существовал в иной системе координат, где жестокость оправдывала любую цель.

Всю оставшуюся дорогу до дома царило тягостное молчание, нарушаемое лишь всхлипываниями Кэтэлин и рёвом мотора. Я понимал, что перешёл некую грань, за которой уже не оставалось пути назад.

Верно ведь говорят, голодный охотник – самый опасный.