Читать книгу Голоса Бестиария. Сборник рассказов - - Страница 5

Мертвец знал, куда идти и что делать. Он так долго ждал, пока перегниёт верёвка, пока мухи, черви и птицы, его жравшие, повредят и её, помогут оборваться. Висел, ждал, и думал, думал, повторял в голове пути и Цель. Одного не учёл: до смерти видишь одним способом, а после – другим. Когда шёл к большой осине, прошагал вот эту поляну папоротников за десяток-полтора шагов. А теперь…

Все ветки, все листья, а особенно «улитки» на молодых побегах сбивали с пути, указывали неверную дорогу. Которую ночь он бродил по поляне из края в край, иногда с заката до рассвета нарезая круги-спирали. И голову не поднимешь – в петле ещё шею повредил. Болтается голова теперь как мешок с камнями – то по груди, то по спине. Днём тот же папоротник надёжно укрывал от солнца. Мертвецу оно не вредило, только усыпляло. А в густой кружевной тени можно было день пролежать не в полном сне, а в полусознании, повторяя и повторяя в голове путь и Цель. Ничего. Он долго висел и долго проблуждает, ему-то ничего. Только страшно, как бы Цель не пропала. Всё-таки человек.

Ничего больше Мертвец не помнил про Цель. Только что – человек. Кажется, Данила. Или Дарина. Или Галина. Или Ганин. Не важно. Не родственник, что плохо – запах не учуять, только по адресу найти, по местам, где при жизни виделись. А там уж узнает – по лицу, фигуре, дыханию. Можно и по улицам бродить, пока не попадётся. Лишь бы из городка не уехал. Уехала?

А чего уезжать? У Цели хорошо всё, даже слишком. И никто знать не знал, что Мертвец из-за него – неё – в лесу повесился. Никто, кроме Старухи.

Старуху он хорошо помнил, лучше всех, лучше себя. Длинная, но сложенная почти пополам. Всё шутила: «Черти катаются!». Лицо как прозрачное, бело-синее, а глаза чёрные, молодые.

Когда Мертвец, живой ещё, спивался от горя, да раз посреди улицы уснул, мордой в сугроб, она его палкой своей потыкала, такой палкой с четырьмя опорами внизу, с колёсиками.

– Чего впустую мрёшь? Если есть виноватые, так отомсти. Бояться тебе чего, жалеть об чём? Не человек – одно название.

Он тогда вспомнил виноватого – виноватую – и со злости почти протрезвел. Сел, обнял себя, чтоб меньше колотило, и заорал на старую грымзу:

– Не добраться мне, не добраться! Ты, мать, жизни не знаешь? Не до всех можно…

– Это живому не до всех, – перебила, ещё раз ткнув его палкой, в грудь колёсами.

– А мёртвый куда доберётся? Никуда.

– Э-э, сам ты ничего не знаешь, лупень. Хошь, научу?

Он кивнул, еле как поднялся и поковылял за Старухой. Не надо было ему объяснений, разговоров, размышлений. Если она научит – хорошо. А нет – так нет. Трезвый помирать он, может, и не собирался. Но в тот момент ничего другого для себя не видел. И когда в последний раз он был по-настоящему трезвый?

Она раскидала, что и как надо делать. Сейчас Мертвец помнил из всех инструкций только что вешаться надо на осине – проклятом дереве. Как Иуда, которого ни в рай, ни в ад… А потом, она сказала, надо убить как Каин – и получишь защиту от смерти. Хоть уже и мёртвый, а смерть не отступит, будет глубже в себя всасывать. «Как шлюха портовая» – выразилась Старуха и заржала неприятно, ненатурально для такой пыльной развалины. Сказала, в смерти жить легче, в смерти не охота исчезать. Там и смысл есть, и цели, и веселье своего рода. Не то что здесь. Там захочется дольше быть. Вот и надо её отогнать, смерть, чтобы оставаться на грани, сколько душе угодно. «Душе!» – повторила и снова смеялась. Противный смех тогда казался, а теперь вспоминается как хороший – сильный, живой.

Не важно. Сделал Мертвец всё как сказано по первой части, теперь по второй надо. На Цель ему уже было плевать. Он и не помнил, за что убить хочет, что они не поделили, что случилось – ерунда. Но надо убить «как Каин», не лишь бы кого, а кого намечено, уговорено. Тогда можно вечно скитаться.

«Скитаться» ему уже нравилось. Тихо, мягко. Ничего того, что живую душу гложет: никаких забот, хлопот, горькой памяти, напрасных надежд. Как удачно выпить – но навсегда. Только жрать охота. Но это ничего, это только из леса выйти – и хоть обожрись. Сначала Цель, потом остальных сколько словишь. В городе есть где от солнца прятаться, там можно и днём дичь подстеречь. А ночью ну просто жри – не хочу. А он хотел, и планировал. Иногда сладко слюни пускал, поминая вкус мяса и мечтая, что человеческое мясо в разы, на порядки слаще будет. Хорошо всё вышло…

Старуха сказала: «Заплатишь потом. Как помрёшь, дам одно задание – и свободен».

Получается, у него две Цели. Одну он сам выбрал, вторую ведьма даст. А там – воля вольная! Спать, жрать, скитаться. И всё: думать не надо, бояться нечего… Если бы знал, как мёртвому хорошо, разве прожил бы так долго? А сколько?.. Не важно. Только бы выпетлять из этого папоротника, чтоб его козы жрали.

Вот опять куда-то его повело не в нужную сторону – и не откажешься, идёшь. Шаг, шаг… Оп! Провалился Мертвец куда-то. Как будто колодец. Откуда в лесу колодец? Ну ладно, что ж теперь? Выбираться. Полез. Тяжко лез, утром уснул – назад свалился. Ночью снова полез. Как слышит – вверху голос.

– Не заскучал, голубчик? На тебе, от души, – кричит Старуха и что-то кидает. А это папоротника росток, улитка. Как увидел Мертвец его, так и пошёл по дну кругами вышагивать. Шагал, шагал, пока не почуял что-то в теле. Скосил глазом вверх – к Старухе крючок поднимается, как палка её, с четырьмя усами. А на крючке том – кусок его кожи с головы, с пучком волос.

– Ну ты гуляй пока, новый букетик скоро принесу. Это пока ты мне платишь. Не обижайся, мне части живых мертвяков страсть как нужны для разных дел. Да где вас, голубчики, наловишься? А вот будешь у меня консерва. Ты не боись, однажды я тоже помру, новых папоротников не принесу. Старые истлеют, полезешь снова вверх. А там рано или поздно кто-то крышку откроет. Ну и… Враги твои давно сгинут все. Если только могилу раскопаешь и сожрёшь, тогда свободен будешь. Или упокоит кто. Не моё уже дело. Ну, бывай. Через неделю снова жди.

Сказала, крышку задвинула. Сразу понятно – не простая крышка, так и давит она, не пробиться. Опустил Мертвец взгляд, увидел снова под ногами папоротник, пошёл по кругу. Насколько мог ещё думать, подумал, представил, как не скоро доведётся пожрать. И впервые со смерти почувствовал злобу.