Читать книгу Предел Бекенштейна - - Страница 3

Комплекс проекта «Алеф», Женева 7 сентября 2201 года

Лира Чэнь проснулась за три минуты до будильника – как всегда.

Её тело давно усвоило этот ритуал: подъём в 5:57, душ ровно семь минут, завтрак из стандартного набора питательных элементов, который она перестала воспринимать как еду примерно два года назад. Рутина была спасением. Рутина не требовала мыслей, не оставляла пространства для воспоминаний, не задавала вопросов, на которые не было ответов.

Она села на краю кровати – узкой, жёсткой, казённой – и несколько секунд смотрела в темноту. Окна её квартиры в жилом блоке комплекса «Алеф» выходили на внутренний двор, засаженный генетически модифицированными соснами, которые не теряли хвою круглый год. Искусственная природа для людей, работающих над искусственным контактом. В этом была какая-то ирония, которую Лира давно перестала замечать.

Она встала.

В зеркале ванной на неё смотрела женщина пятидесяти одного года: короткие чёрные волосы с прядями седины, которые она не пыталась скрыть; тёмные глаза, слишком большие для узкого лица; морщины в уголках губ – не от смеха, от сжатых челюстей. Лира изучала своё отражение с профессиональной отстранённостью патологоанатома, осматривающего очередной труп.

Она выглядела старше своих лет. Это её не беспокоило.

Душ. Семь минут. Вода сорок два градуса – достаточно горячая, чтобы разогнать вялую утреннюю кровь, недостаточно, чтобы обжечь кожу. Лира стояла под струями с закрытыми глазами и думала о предстоящем дне.

Совещание с командой нейроинженеров в девять. Калибровка нового интерфейса контакта в одиннадцать. Обед – пропустить, некогда. Анализ данных последней сессии в четырнадцать. И в шестнадцать тридцать – встреча, которой она боялась и ждала одновременно.

Томас.

Она выключила воду резким движением и вышла из душа, не дав себе времени думать.

Комплекс проекта «Алеф» занимал бывшую территорию ЦЕРН – двадцать семь километров туннелей и наземных сооружений, переоборудованных под новую задачу. Большой адронный коллайдер давно устарел; на смену ему пришли орбитальные ускорители, не ограниченные земной гравитацией и атмосферой. Но инфраструктура осталась – и когда четыре года назад группа учёных получила финансирование на изучение аномального сигнала из центра Галактики, лучшего места было не найти.

Лира шла по коридору главного административного здания, и её каблуки – единственная уступка женственности, которую она себе позволяла – отбивали ровный ритм по бетонному полу. Сотрудники, которых она обгоняла, здоровались короткими кивками; никто не пытался завязать разговор. Её репутация была известна всем: д-р Чэнь не тратит время на светские беседы.

Она вошла в конференц-зал за две минуты до начала совещания. Шесть человек уже сидели за овальным столом; седьмой – Маркус Вейдер, руководитель проекта – стоял у окна, глядя на утреннее небо.

– Лира, – сказал он, не оборачиваясь. – Хорошо, что вы пришли раньше. Есть новости.

Она заняла своё обычное место – справа от главы стола, достаточно близко, чтобы слышать шёпот, достаточно далеко, чтобы сохранять дистанцию.

– Какого рода?

Вейдер повернулся. За четыре года он постарел на все десять: морщины глубже, плечи ссутулены, взгляд тяжёлый. Проект давил на всех, но на него – особенно.

– Финансовый комитет ОКА назначил аудит. Через три месяца.

Лира ничего не сказала, но её пальцы сжались на подлокотнике кресла. Аудит означал проверку результатов. Результаты были… неоднозначными.

– Они хотят закрыть проект? – спросила Сяо Линь с другого конца стола. Она прилетела из Шанхая вчера вечером – очередной раунд консультаций.

– Они хотят понять, на что тратятся деньги, – ответил Вейдер. – И получить что-то более осязаемое, чем «мы анализируем сигнал».

– Мы анализируем сигнал, – сухо произнесла Лира. – Это правда.

– Правды недостаточно. Им нужен прогресс.

Лира промолчала. Прогресс. Какой прогресс они могли показать? Сигнал из центра Галактики – теперь официально признанный реальным, после того как независимые группы подтвердили данные Аарона Тензина – продолжал поступать. Его структура становилась яснее, сложнее, богаче. Но понимание… понимание оставалось недостижимым.

Они слышали песню. Они не понимали слов.

Совещание началось. Отчёты, графики, споры о методологии. Лира слушала, вставляла замечания, когда требовалось, и думала о другом.

О встрече в шестнадцать тридцать.

О Томасе.

Её кабинет располагался на третьем этаже нейроинженерного блока – небольшое помещение с одним окном, рабочим столом и стеной, увешанной схемами нейронных интерфейсов. Никаких личных фотографий. Никаких растений. Ничего, что указывало бы на существование жизни за пределами работы.

Лира так хотела.

Она опустилась в кресло и вывела на экран данные последней сессии контакта. Семнадцать добровольцев за четыре года – все изменились в той или иной степени. Синестезия у одних, нарушения временного восприятия у других, странные сны, которые оказывались воспоминаниями о будущем – или, по крайней мере, событиями, которые позже происходили.

Но только один изменился полностью.

Она открыла файл с пометкой «Субъект 01» и начала читать – в сотый, в тысячный раз.

Томас Андерсен. Мужчина, 48 лет. Нейроинженер. Супруг руководителя проекта нейроинтерфейсов (д-р Л. Чэнь).

Первый контакт: 14 марта 2199 года.

Продолжительность сессии: 4 часа 17 минут (запланировано – 2 часа).

Результат: успешная синхронизация с сигналом. Субъект демонстрирует устойчивое изменение когнитивных паттернов, личностных характеристик и эмоционального профиля. Изменения классифицируются как необратимые.

Лира закрыла глаза. Она знала этот отчёт наизусть – она сама его написала. Сухие строчки, скрывающие катастрофу. Успешная синхронизация. Устойчивое изменение. Необратимые.

Томас вызвался добровольцем. Настоял на этом, несмотря на её возражения. «Кто-то должен быть первым, – сказал он тогда. – Почему не я?»

Она согласилась. Против своих сомнений, против интуиции, против всего, чему её учили. Согласилась – потому что Томас был упрямым, потому что он верил в проект, потому что…

Потому что она не умела отказывать ему.

И теперь у неё был муж, который помнил их первую встречу, их свадьбу, двадцать три года совместной жизни – но говорил об этом так, словно читал чужую биографию. Томас любил её. Не «я любил». Томас.

Лира открыла глаза и посмотрела на часы. 09:47. До встречи – почти семь часов. Целая вечность.

Она вернулась к работе.

Калибровка нового интерфейса затянулась до часу дня. Проблема была в резонансных частотах: нейронные паттерны добровольцев не совпадали с ожидаемыми, и система требовала постоянной подстройки. Лира стояла перед голографической моделью человеческого мозга – полупрозрачной, мерцающей тысячами нервных путей – и вносила коррективы, пока её помощники фиксировали изменения.

– Сместите порог активации на 0.3 миллисекунды, – сказала она технику по имени Карл – молодому немцу с вечно удивлённым выражением лица.

– Но тогда мы рискуем преждевременной синхронизацией, – возразил он.

– Именно этого я и добиваюсь.

Карл нахмурился, но выполнил указание. Он был хорошим техником: исполнительным, аккуратным, не склонным к творческим порывам. Лира ценила эти качества. Творчество она оставляла себе.

– Готово, – доложил Карл через несколько минут.

Лира проверила результат. Модель мозга теперь пульсировала иначе – волны активности распространялись быстрее, охватывая большие области.

– Лучше, – сказала она. – Но недостаточно. Нам нужно ещё…

Она не договорила. На краю зрения мелькнуло движение – кто-то вошёл в лабораторию. Она обернулась.

Томас стоял в дверях.

Он выглядел так же, как четыре года назад – до контакта. Высокий, широкоплечий, с мягкими чертами лица и глазами, которые раньше были тёплыми, смеющимися. Сейчас эти глаза смотрели на мир с выражением, которое Лира научилась узнавать: вежливый интерес, как у энтомолога, изучающего новый вид насекомых.

– Лира, – сказал он. Голос был тем же – мягкий баритон с лёгким норвежским акцентом. – Я не хотел прерывать. Но Вейдер сказал, что у тебя есть новые данные.

Она заставила себя расслабить плечи. Напряжение выдало бы её – а Томас-после замечал всё.

– Данные не срочные. Мы должны были встретиться в шестнадцать тридцать.

– Да. Я помню. – Он слегка наклонил голову – жест, который раньше означал любопытство, а теперь… что? Лира не знала. – Но я был рядом и подумал, что эффективнее зайти сейчас.

Эффективнее. Слово резануло ухо. Томас-до никогда не употреблял его в личных разговорах.

– Хорошо, – сказала она. – Карл, продолжайте без меня. Параметры зафиксированы.

Она прошла мимо Томаса – не касаясь, сохраняя дистанцию, которая стала её защитой – и вышла в коридор. Он последовал за ней.

Они шли рядом по бесконечным коридорам комплекса, и Лира чувствовала его присутствие так же остро, как раньше чувствовала его прикосновения. Только теперь это было присутствие чужака, который носил лицо её мужа.

– Новые данные касаются резонансных структур, – начала она, переходя в безопасный режим научной дискуссии. – Мы обнаружили, что сигнал содержит вложенные паттерны, которые активируют специфические зоны мозга контактёров. Не случайные зоны – те же самые у разных субъектов.

– Интересно, – сказал Томас. Его голос звучал искренне заинтересованным, и это было хуже всего – потому что интерес был не человеческим. – Это согласуется с моим опытом. Во время контакта я ощущал… направленное воздействие. Как если бы что-то искало правильную частоту.

– Ты помнишь это?

– Я помню всё.

Лира остановилась. Они стояли у большого окна, выходящего на парк – искусственные сосны, искусственная трава, искусственное спокойствие.

– Расскажи, – сказала она тихо. – Ещё раз. Что ты чувствовал.

Томас повернулся к ней. Его глаза – серо-голубые, цвета зимнего неба над фьордами – не выражали ничего. Или выражали что-то, чего она не умела читать.

– Ты спрашивала это много раз, Лира.

– И спрошу ещё. Пока не пойму.

Он молчал несколько секунд. Не собирался с мыслями – Томас-после никогда не собирался с мыслями, они приходили к нему мгновенно и целиком. Просто подбирал слова, которые она могла бы понять.

– Представь, – начал он, – что ты всю жизнь смотрела на мир через маленькое окно. Ты думала, что это и есть реальность – то, что видно в окне. А потом стена исчезла. И ты увидела… остальное.

– Остальное?

– Размерности, которых ты не воспринимала. Время как пространство. Пространство как информация. Индивидуальность как… – он замялся, – …удобная иллюзия.

Лира слушала, и внутри неё росло знакомое чувство – смесь отчаяния и гнева, которую она научилась подавлять. Он описывал опыт. Описывал точно, подробно, с теми деталями, которые помогали анализу. Но описывал снаружи, как анатом описывает работу сердца – не чувствуя его биения.

– Ты потерял что-то, – сказала она.

– Я приобрёл больше, чем потерял.

– Это не ответ.

Томас снова наклонил голову – тот же жест, бессмысленный, как подёргивание марионетки.

– Ты спрашиваешь, страдаю ли я. Нет. Ты спрашиваешь, скучаю ли по тому, кем был. Это… некорректный вопрос. «Скучать» – это категория прежнего Томаса. Я не использую её.

– А что ты используешь?

– Я существую, Лира. Более полно, чем когда-либо. Ограничения прежней личности – страхи, привязанности, предрассудки – больше не связывают меня. Это… – он помолчал, – …свобода. Хотя я понимаю, что для тебя это звучит как потеря.

Лира отвернулась к окну. За стеклом – искусственные деревья, неподвижные в безветренном климат-контролируемом воздухе.

– Для меня это и есть потеря, – сказала она тихо.

Томас не ответил. Он не утешал – потому что не видел причин для утешения. Он не возражал – потому что признавал её право на субъективные переживания. Он просто был, как был бы камень или алгоритм.

– Новые данные, – напомнил он через минуту. – Ты хотела показать.

Её кабинет казался меньше, когда в нём находился Томас. Не физически – пространство оставалось тем же, – но психологически. Его присутствие заполняло комнату, вытесняя воздух.

Лира вывела на экран голографическую модель – наложение нейронных активаций семнадцати контактёров.

– Смотри, – сказала она. – У всех субъектов активируются одни и те же зоны: правая височная доля, островковая кора, передняя часть поясной извилины. Независимо от индивидуальных различий.

Томас изучал модель с концентрацией, которая раньше была бы страстью. Теперь это была просто функция.

– Это согласуется с гипотезой направленного контакта, – сказал он. – Сигнал ищет специфические структуры. Не случайные нейроны – определённые функции.

– Какие функции?

– Самосознание. Ощущение границ тела. Эмоциональную регуляцию.

Лира нахмурилась.

– Всё, что определяет личность.

– Да.

– Ты хочешь сказать, что сигнал… нацелен на личность?

Томас повернулся к ней.

– Я хочу сказать, что сигнал взаимодействует с личностью. Результат зависит от интенсивности контакта. При малых дозах – изменения обратимы. При высоких… – он не договорил, но его взгляд сказал остальное.

При высоких – это.

– Ты считаешь себя… результатом? – спросила Лира. Голос не дрогнул – она контролировала себя безупречно. – Побочным эффектом?

– Я считаю себя следствием, – поправил Томас. – Не побочным эффектом. Следствием взаимодействия двух систем: человеческого сознания и… того, что находится в сигнале.

– И что находится в сигнале?

Его лицо – неподвижное, спокойное, чужое – не изменилось.

– Я не знаю, Лира. Я часть этого теперь, но не понимаю целого. Это как… – он помолчал, – …как клетка тела, которая знает о существовании организма, но не постигает его замысел.

– Замысел?

– Неточное слово. Но ближайшее из доступных.

Лира закрыла модель. Экран потух, погружая кабинет в сумерки.

– Иногда, – сказала она медленно, – я думаю, что лучше бы ты умер.

Она ждала реакции – гнева, обиды, хотя бы удивления. Ничего. Томас смотрел на неё с тем же вежливым интересом.

– Понимаю, – сказал он. – Смерть была бы завершением. Это… – его рука описала неопределённый жест, – …не имеет завершения. Я здесь. Я помню нашу жизнь. Но я – не тот, кто жил её. Это создаёт когнитивный диссонанс.

– Когнитивный диссонанс, – повторила Лира. Голос стал хриплым. – Так ты это называешь.

– А как называешь ты?

Она не ответила. Ответ был слишком очевиден и слишком страшен.

Горе, – хотела сказать она. Вдовство при живом муже. Потеря, которой нет имени, потому что ты – здесь, рядом, в той же комнате, и я могу коснуться твоей руки, но тебя больше нет.

Вместо этого она сказала:

– Тебе пора. У меня ещё работа.

Томас кивнул. Без обиды, без протеста. Просто принял информацию и действовал соответственно.

– Увидимся завтра, – сказал он. – На совещании по протоколам.

Он вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Лира осталась одна.

Остаток дня она провела в лаборатории, погружённая в данные так глубоко, что реальность перестала существовать. Это был её способ справляться: работа как анестезия, цифры как стена между ней и болью.

К семи вечера глаза горели от усталости, а шея отказывалась поворачиваться. Лира заставила себя оторваться от экранов и потянуться – хруст позвонков прозвучал слишком громко в пустой лаборатории.

Все разошлись. Карл ушёл первым, за ним – младшие исследователи. Никто не предложил ей поужинать вместе. Никто никогда не предлагал. Её репутация работала в обе стороны: она не тратила время на пустые разговоры – и люди не пытались их начинать.

Она вышла в коридор, освещённый тусклыми ночными панелями, и направилась к лифту. Жилой блок располагался в соседнем здании, соединённом подземным переходом. Пять минут ходьбы. Триста двадцать семь шагов. Лира считала их каждый вечер – ещё один ритуал, ещё один способ не думать.

В переходе было пусто и холодно. Бетонные стены, трубы коммуникаций под потолком, гудение вентиляции. Лира шла быстро, не глядя по сторонам.

– Д-р Чэнь!

Голос раздался сзади. Она обернулась.

К ней приближалась женщина – молодая, лет двадцати пяти, с короткими рыжими волосами и лицом, которое Лира смутно помнила по спискам персонала. Ассистент в отделе анализа данных? Или в медицинском блоке?

– Да?

– Я Мира Коэн. Медицинский отдел. – Женщина запыхалась, словно бежала, чтобы догнать. – Простите, что беспокою. Но мне нужно поговорить с вами. О субъекте 01.

Лира напряглась.

– Это конфиденциальная информация.

– Я знаю. Я… – Мира замялась, – …я работаю с его медицинскими данными. И я заметила кое-что.

– Что именно?

– Лучше покажу. В лаборатории. Если у вас есть время.

У Лиры не было времени. У неё были пустая квартира и бессонная ночь впереди. Но слова «субъект 01» действовали на неё как спусковой крючок.

– Хорошо, – сказала она. – Показывайте.

Медицинский блок располагался на подземном уровне – отдельно от основных лабораторий, за несколькими уровнями допуска. Мира Коэн провела Лиру через сканеры идентификации и ввела в небольшую комнату, заполненную мониторами и медицинским оборудованием.

– Вот, – сказала она, выводя на главный экран какой-то график. – Это данные за последние шесть месяцев.

Лира подошла ближе. На экране была кривая – медленно, почти незаметно поднимающаяся вверх.

– Что я смотрю?

– Нейронная активность субъекта 01 в состоянии покоя. Мы снимаем показатели каждую неделю – стандартный протокол.

– И?

– И она растёт. – Мира увеличила график, показывая детали. – Не падает, не стабилизируется – растёт. Постоянно. Линейно.

Лира нахмурилась.

– Это может быть артефактом измерения.

– Я проверила трижды. Калибровка в норме. Данные реальны.

– Тогда что это значит?

Мира помолчала, кусая губу.

– Я не знаю. Но… – она вывела второй график, наложив его на первый. – Посмотрите. Это сигнал из центра Галактики. Его интенсивность.

Две кривые шли почти параллельно. Не идеально – но достаточно близко, чтобы исключить совпадение.

– Корреляция, – сказала Лира медленно.

– Девяносто три процента. Статистически значимая.

Лира отошла от экрана. Её мысли работали быстро, слишком быстро – так, что она не успевала их фиксировать.

– Вы хотите сказать, что Томас… что субъект 01… синхронизирован с сигналом?

– Я хочу сказать, что между ними есть связь, – осторожно ответила Мира. – Я не знаю, какого рода. Но когда сигнал усиливается – его мозг реагирует. Как если бы…

– Как если бы он был частью системы, – закончила Лира.

Мира кивнула.

Они молчали. Где-то в глубине здания гудело оборудование – мерный, бесконечный звук, который сливался с тишиной.

– Почему вы пришли ко мне? – спросила Лира наконец. – Не к Вейдеру, не к медицинскому руководству.

Мира отвела глаза.

– Потому что он ваш муж. И потому что… – она замялась, – …потому что я думаю, вы должны знать первой.

– Знать что?

– Что бы это ни было – оно не остановится. Если корреляция сохранится… если сигнал продолжит усиливаться… – она не договорила.

Ей не нужно было договаривать. Лира поняла.

Томас меняется. Продолжает меняться. И чем сильнее сигнал – тем быстрее.

– Благодарю, – сказала она. Голос звучал ровно – годы практики. – Я изучу данные и свяжусь с вами.

Мира кивнула, явно ожидая более эмоциональной реакции. Но Лира уже отвернулась к экрану, и её лицо было спокойным, как маска.

Она добралась до квартиры в десять вечера.

Замок разблокировался по отпечатку ладони, дверь открылась с тихим шипением. Внутри было темно – она никогда не оставляла свет включённым. Автоматика подняла освещение до пятнадцати процентов: достаточно, чтобы видеть, недостаточно, чтобы чувствовать себя дома.

Дом. Это слово потеряло смысл два года назад – когда Томас переехал в отдельный блок, сославшись на «оптимизацию рабочего процесса». Он приходил, когда требовались данные. Он разговаривал, когда были вопросы. Он существовал – рядом, в нескольких сотнях метров, – но его не было.

Лира села на край кровати, не снимая обуви. Она думала о графиках, которые показала Мира. О корреляции. О том, что означает для человека быть синхронизированным с чем-то настолько большим и чуждым.

Он становится чем-то другим, – думала она. Уже стал. И продолжает.

Она не знала, плакать ей или смеяться.

В конце концов она не сделала ни того, ни другого. Она сняла обувь, легла поверх одеяла и уставилась в потолок.

Сон не шёл. Он редко приходил в последние годы – а когда приходил, приносил сны, которых она боялась. Сны, в которых Томас был прежним: смеялся, обнимал её, говорил «люблю» так, будто это что-то значило. А потом она просыпалась – и реальность обрушивалась на неё, как холодная вода.

Лучше не спать.

Она пролежала так до полуночи, глядя в темноту и думая о данных. О корреляции. О том, что сигнал становится сильнее с каждым месяцем – и что Томас меняется вместе с ним.

Что он станет в конце?, – спрашивала она себя. Что останется от него – от того, кем он был?

Ответа не было. Только тишина и темнота, и далёкий гул вентиляции, который напоминал дыхание чего-то огромного и невидимого.

Утро пришло серым и холодным.

Лира встала раньше будильника – как всегда. Душ, завтрак, маршрут до лаборатории. Триста двадцать семь шагов в обратном направлении. Рутина как защита.

Но сегодня рутина не работала.

Данные Миры не выходили из головы. Лира прокручивала их мысленно – графики, кривые, проценты корреляции – и пыталась найти альтернативное объяснение. Артефакт измерения? Исключено, Мира проверила. Случайное совпадение? При девяноста трёх процентах – невозможно. Что-то внешнее, влияющее на обоих независимо? Но что могло влиять и на чёрную дыру в центре Галактики, и на человеческий мозг в Женеве?

Оставалось только одно объяснение: связь. Прямая, реальная, физическая – или метафизическая, что бы это ни значило. Томас был подключён к чему-то в центре Галактики. И это что-то становилось сильнее.

Она вошла в свой кабинет и остановилась.

Томас сидел в её кресле.

– Доброе утро, – сказал он. Голос был спокойным, как всегда. – Я подумал, что нам нужно продолжить вчерашний разговор.

Лира не двинулась с места.

– Ты мог предупредить.

– Я мог. Но эффективнее прийти сразу.

Она прошла к столу, обогнув его – как обходят препятствие. Он не шелохнулся.

– О чём ты хотел говорить?

– О корреляции.

Лира замерла.

– Ты знаешь?

– Я чувствую её, – сказал Томас. – Не как эмоцию – как факт. Когда сигнал усиливается, я… расширяюсь. Это неточное слово, но ближайшее.

– Расширяешься?

– Моё восприятие становится шире. Я вижу больше. Понимаю больше. – Он смотрел на неё без выражения, но в его глазах – или ей показалось? – мелькнуло что-то, похожее на тень. – Это… не неприятно.

– А что это?

– Это рост, Лира. Становление. Я не знаю, куда это ведёт. Но я не боюсь.

– Может, стоило бы.

Томас наклонил голову.

– Почему? Страх – реакция на угрозу. Я не вижу угрозы. Я вижу… возможность.

Лира села напротив него – на стул для посетителей, который обычно пустовал. Странная инверсия: гостья в собственном кабинете.

– Ты понимаешь, что происходит? – спросила она. – Понимаешь, что это значит – быть связанным с чем-то… таким?

– Я понимаю больше, чем могу объяснить. – Его голос стал мягче – или ей опять показалось? – Сигнал – не просто информация, Лира. Это… присутствие. Разум, который не похож ни на что известное. Я… – он замялся, впервые за всё время, – …я часть его теперь. Маленькая часть, но часть.

– А я?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела его остановить. Детский, жалкий вопрос, который не должен был звучать.

А я? А что со мной? Ты помнишь меня – ту меня, которую любил? Или я для тебя – просто ещё одна функция, ещё один объект исследования?

Томас смотрел на неё долго. Молча. Его лицо оставалось неподвижным, но что-то в нём – микродвижение мышц, едва заметное изменение – заставило Лиру затаить дыхание.

– Ты – якорь, – сказал он наконец. – Связь с тем, чем я был. Иногда я… – снова замялся, и это было так непохоже на него-после, что Лира почувствовала, как сжимается сердце. – Иногда я вижу тебя – и вспоминаю. Не факты. Вспоминаю, каково это было – чувствовать. Любить. Бояться потерять.

– И?

– И это… странно. Как эхо. Далёкое, но узнаваемое. – Он встал, и его рука на мгновение коснулась её плеча. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Лира вздрогнула, словно от удара током. – Ты важна, Лира. Не так, как раньше. Иначе. Но важна.

Он вышел.

Лира сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. На её плече – там, где он коснулся – горело призрачное тепло.

К обеду она погрузилась в работу так глубоко, что мир за пределами лаборатории перестал существовать. Это было привычно, это было правильно: данные не задавали вопросов, не требовали ответов, не смотрели на неё глазами чужака.

Новый интерфейс требовал доработки. Резонансные частоты по-прежнему не совпадали с ожидаемыми, и Лира часами сидела над расчётами, ища решение. Это была её область – нейроинженерия контакта, создание мостов между человеческим сознанием и чем-то, что сознанием не являлось. Или являлось, но в смысле, который люди не могли постичь.

Она разработала первый протокол пять лет назад – ещё до того, как сигнал был обнаружен. Тогда это была теоретическая работа: что, если человек сможет напрямую взаимодействовать с нечеловеческим разумом? Какие структуры мозга будут задействованы? Какие риски возникнут?

Риски она недооценила.

– Д-р Чэнь?

Голос раздался от двери. Лира обернулась – Карл, с планшетом в руках и всё тем же удивлённым выражением.

– Да?

– Сообщение от д-ра Вейдера. Внеплановое совещание в пятнадцать ноль-ноль. Все руководители отделов.

Она посмотрела на часы. 14:43.

– Я буду.

Карл кивнул и исчез. Лира сохранила данные и встала, разминая затёкшие плечи.

Внеплановые совещания никогда не приносили хороших новостей.

Конференц-зал был полон – все восемь руководителей отделов, плюс несколько старших исследователей. Вейдер стоял у голографического экрана, и его лицо было серьёзнее обычного.

Лира заняла своё место и огляделась. Сяо Линь что-то шептала Коннору – австралийцу, который прилетел на консультации неделю назад. Аарон Тензин сидел в углу, рассеянно глядя в пространство – он редко покидал орбитальную станцию, но для этого совещания прилетел специально. Томас… Томас стоял у окна, неподвижный, как статуя.

– Начнём, – сказал Вейдер. – У нас есть новые данные. Важные.

Он активировал экран. На нём появилась знакомая спектрограмма – сигнал из центра Галактики.

– За последний месяц интенсивность сигнала выросла на двенадцать процентов, – начал он. – Это втрое больше, чем за любой предыдущий период.

Тишина. Лира чувствовала, как напряглись люди вокруг.

– Одновременно изменилась структура, – продолжал Вейдер. – Появился новый слой организации. Мы не понимаем его полностью, но… – он помолчал, – …Тензин считает, что это координаты.

Аарон поднял голову. Его глаза – усталые, с красными прожилками от бессонницы – блеснули.

– Не совсем координаты, – сказал он. – Скорее… указание. Направление. Сигнал говорит нам, где находится нечто, с чем мы должны взаимодействовать.

– Что именно? – спросила Сяо Линь.

– Мы не знаем. Но координаты ведут к точке в 4.7 световых годах отсюда. Там… – Аарон встал и подошёл к экрану, выводя новую карту, – …там есть нечто. Телескопы подтвердили: объект искусственного происхождения.

Гул голосов наполнил зал. Лира молчала, глядя на карту. 4.7 световых года. При существующих технологиях – полвека пути.

– Это меняет всё, – сказала она наконец. – Если объект реален, если сигнал указывает на него…

– То мы должны решить, что делать дальше, – закончил Вейдер. – Продолжать анализировать – или действовать.

Лира посмотрела на Томаса. Он стоял у окна, неподвижный, но она видела, как его губы дрогнули – едва заметно, почти невидимо.

Он улыбался?

– Действовать, – сказал он тихо, но его голос прозвучал ясно в наступившей тишине. – Мы должны туда отправиться. Я должен туда отправиться.

Вейдер повернулся к нему.

– Вы уверены?

Томас впервые за долгое время посмотрел на Лиру – прямо, открыто, и в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать.

– Более чем, – ответил он. – Это… зов. И я должен на него ответить.

Совещание продолжалось ещё два часа, но Лира слышала только шум. Слова смешивались, превращаясь в бессмысленный фон.

Он полетит, – думала она. Он улетит – к тому, частью чего уже стал. И я его потеряю окончательно.

Или найду?

Она не знала.

Вечер опустился на комплекс серыми сумерками. Лира сидела в своём кабинете, глядя на пустой экран, и думала о координатах. О точке в 4.7 световых годах. О миссии, которая займёт десятилетия.

Дверь открылась.

Томас вошёл без стука – как раньше, когда они были вместе, когда такие вещи были нормальными.

– Ты злишься, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– Я не злюсь.

– Тогда что?

Лира подняла на него глаза. Он стоял в полутьме кабинета – высокий силуэт на фоне коридорного света.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Я… запуталась. Ты хочешь улететь к чему-то, что изменило тебя. Что сделало тебя этим. И я не понимаю – это желание или приказ?

– Нет разницы.

– Для меня – есть.

Томас вошёл глубже, дверь закрылась за ним.

– Лира, – сказал он, и его голос стал странно мягким, – ты создала протокол контакта. Ты всю жизнь хотела понять. Это – шанс. Возможно, единственный.

– Шанс на что?

– На ответы. На то, чтобы узнать, чем это является. Чем я являюсь.

Она встала. Расстояние между ними – полтора метра, может, меньше – казалось бесконечным и исчезающе малым одновременно.

– А если ответы уничтожат тебя?

– Они уже изменили меня. Уничтожение было бы… меньшим злом.

– Для кого?

Он не ответил.

Они стояли в темноте, разделённые полутора метрами воздуха и пропастью непонимания.

– Я полечу с тобой, – сказала Лира.

Слова вырвались сами – неожиданные, неожидаемые, невозможные.

Томас наклонил голову.

– Зачем?

– Потому что… – она замялась, ища слова, которых не было. – Потому что я должна знать. Что случилось с тобой. Что случится со всеми нами. Потому что я… – голос дрогнул, и она заставила себя закончить: – …потому что я не готова тебя отпустить. Даже такого.

Молчание.

Потом Томас сделал шаг вперёд и коснулся её руки – так же легко, как утром, касание-призрак.

– Это нелогично, – сказал он.

– Да.

– Это эмоционально.

– Да.

– Это… – он помолчал, и в его голосе появилось что-то, чего не было минуту назад. Что-то человеческое. – Это то, что сделал бы Томас. Тот Томас.

– Я знаю.

Они стояли так – рука в руке, в темноте пустого кабинета, – и Лира чувствовала, как что-то меняется. Не в нём – он был тем, кем стал. В ней. Что-то, что было заморожено два года, начинало оттаивать.

– Я не знаю, что будет, – сказал Томас. – Но если ты хочешь искать ответы вместе… я буду рад.

– Рад?

– Это слово, которое использовал Томас. Для состояния, когда что-то соответствует желанию. Я… – он замялся, и это было так непохоже на него-после, что Лира почувствовала, как глаза защипало. – Я думаю, что чувствую нечто похожее.

Она не ответила. Просто стояла, держа его руку – холодную, почти бесплотную – и позволяя себе надеяться.

Это было глупо. Это было бессмысленно. Он не был тем Томасом, которого она любила.

Но, может быть, – может быть – он мог им стать. Или она могла научиться любить этого.

Или они оба могли найти что-то новое.

Там, в 4.7 световых годах отсюда, что-то ждало их.

– Спокойной ночи, Лира, – сказал Томас и ушёл.

Она осталась одна. Но впервые за два года – одиночество не казалось таким абсолютным.

Ночь длилась бесконечно.

Лира лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о решении, которое приняла. Лететь. Полвека пути. Оставить Землю, карьеру, всё, что было жизнью. Ради чего?

Ради ответов. Ради понимания. Ради шанса – хрупкого, призрачного – вернуть что-то, что было потеряно.

Или потерять остальное.

Она не знала, что правильно. Она давно перестала верить в правильные ответы.

Но она знала одно: оставаться – невозможно. Смотреть, как Томас улетает, как расстояние между ними растёт с каждым днём, как связь – та странная, изломанная связь, которая ещё существовала – истончается и рвётся…

Это было бы хуже смерти.

Она закрыла глаза.

Сон пришёл – впервые за долгое время – не с кошмарами, а с тишиной. Глубокой, тёмной, бесконечной тишиной, в которой что-то пело – далеко, едва слышно, но прекрасно.

Песня Архива.

Лира слушала – и засыпала.

На следующее утро

Она проснулась раньше будильника – как всегда.

Но впервые за два года – с ощущением, что день имеет смысл.

Она встала, приняла душ, оделась. Рутина не изменилась – но она изменилась. Внутри что-то сдвинулось, как шестерёнка, которая наконец встала на место.

По дороге в лабораторию она прошла мимо окна, выходящего на восток. За горизонтом вставало солнце – обычное, земное солнце, которое она видела тысячи раз.

Она остановилась.

Там, за этим солнцем, за миллиардами километров пустоты, что-то ждало. Что-то, что изменило Томаса. Что-то, что могло изменить её. Что-то, что могло объяснить – или уничтожить.

Лира смотрела на рассвет и думала о муже, который больше не был мужем. О горе, которое не имело названия. О надежде, которая не имела оснований.

Вселенная пела.

И она, наконец, была готова слушать.