Читать книгу Там, где начинался мой мир. Люди и память Кок-Янгака - - Страница 3

Рамазан в моем кыргызском детстве, в маленьком Кок-Янгаке, притаившемся на южной оконечности страны, был особенным временем. Не просто месяцем поста, а целой вселенной, переворачивавшей привычный уклад. Помню, как он кочевал по календарю, с каждым годом наступая на десять дней раньше. Почему – для меня, подростка, было загадкой. Но итог: в тот год священный месяц Рамазан был суровым: он пришелся на самый зной, на самые долгие летние дни. А дни тогда были бесконечными. От рассвета до заката – по восемнадцать, по девятнадцать часов! Под палящим южным солнцем жажда становилась настоящим испытанием. Голод как-то терпели, но вот сухость во рту, желание сделать хоть глоток воды… это было пыткой. И ведь все вокруг старались держать пост. Все.

Особенно трогательно, с какой немой стойкостью это делали мои бабушка с дедушкой. Уже немолодые, седые, они целыми днями лежали в самой прохладной комнате нашего дома. Бабушка… я видела, как она страдала. Слабая, с платком, туго завязанным вокруг головы – пыталась так унять мучительную головную боль. Дедушка же казался крепче. По нему не было видно, что ему тяжело. Он сохранял удивительное спокойствие. Я не видела его уставшим, плохо себя чувствующим, без настроения. Он всегда был в хорошем расположении духа, всегда приветливый, всегда готовый выслушать и поддержать нас, внуков и внучек. И бабушка была такая же, всегда найдет чем угостить и сказать нужные слова в нужное время. Дед в положенное время поднимался на намаз, а потом снова ложился и шептал свои молитвы.

Знаешь, он знал их огромное количество наизусть! Как-то он рассказал, как их учили. Представь: маленькие мальчишки, собравшиеся в тесной комнате у учителя. Сидят на полу, в несколько рядов. И учатся… арабскому алфавиту *Алиф-бэ*. Не для грамоты в нашем понимании, а, чтобы читать и запоминать священные тексты. Учитель произносит – они хором повторяют по слогам. Жестко было. Не выучил, не повторил – получай палкой по ладоням. Совсем бесталанных и вовсе отстраняли. Мой дедушка, видимо, был прилежным учеником. Он не просто знал молитвы, он жил ими. Помню, как он шептал что-то над зубной болью – и она стихала. Или над животом. От головной боли, от многого. К нему приходили иногда соседи, чтобы он почитал молитвы над ними. Приносили даже новорожденных малюток: «Плачет, не знаем, что делать». Он мог молитвой снять беспокойство ребенка, красноту с кожи, даже растения лечил от вредителей! Казалось, он знает заклинание на всякую беду. И очень хотел передать это нам, внукам.

Он с малых лет учил нас читать Коран. Это, пожалуй, главное, что мы вынесли из его уроков, и помним до сих пор. А еще он настойчиво повторял: «Дети, вы *должны* знать ответы на четыре вопроса!» Эти вопросы задают сразу после… перехода в иной мир. Он говорил, мы должны уметь ответить на них четко, даже если нас разбудят среди ночи или спросят во сне. Мы зубрили, клялись, что ответим даже сквозь сон… Но время, увы, стерло из памяти и вопросы, и ответы. Жаль.

Но вернемся к Рамазану в Кок-Янгаке. Несмотря на жару и жажду, люди держались. И была в этом месяце особая щедрость. Считалось, что накормить постящегося – дело благое, приносящее огромную духовную пользу (саваб – благость, добро, которое возвращается сторицей). Поэтому семьи нашего квартала действовали слаженно. Они заранее распределяли дни, чтобы ифтары – разговения – не накладывались друг на друга. Никакого «сегодня густо, а завтра пусто». Каждый вечер кто-то из соседей принимал гостей. Если в этом году кто-то не попадал по очереди, то записывался первым на будущий год.

Ах, эти ифтары! Это был настоящий праздник души и желудка. Мама моя вкладывала всю душу. Запах свежеиспеченных лепешек *патир-нан*… Эти лепешки готовились в особых случаях: когда ждали гостей или, когда нужно было идти с угощением к кому-нибудь. Они отличались от обычных лепешек вкусом, размером, составом и украшались сверху семенами «сейдана» маленькие черные семена, которые придают особый аромат лепешкам. А какие они получались красивые, ароматные! На подносы «патнис» их укладывали несколько штук – восемь, десять или двенадцать – веером, крестом или восьмеркой, как кому нравилось. Главное, чтобы выглядело красиво. Некоторые сверху на «патиры» сыпали «боорсоки» это жареные на масле квадратные типа «май-токоч», только форма другая. Тандыр раскалялся докрасна, и не один, а два, а то и три раза! По двенадцать штук за раз выходило из каждого – румяных, пышных, на молоке с маслом. Мама в такую жару старалась все это сделать спозаранку, пока температура воздуха не поднялась до зноя. Это значит, что она почти не спала, чтобы успеть испечь лепешки пока прохладно. Она заранее держала тандыр заправленным дровами. Оставалось только чиркнуть спичкой, и он разгорался. Так она экономила время на разжигании и могла сразу заняться лепкой лепешек из теста. А еще она обязательно жарила на масле «май токоч» – масляные лепешки, и воздушные «боорсоки», квадратики теста, таявшие во рту. В такие дни ни одна женщина не оставалась одна, без поддержки. Присоединялись женщины соседки, они дружно, кто чем помогали, и сообща справлялись с делами быстрее. После могли посидеть, попить чая все вместе с лепешками, *токочами* и *боорсоками*. Тут обязательно крутились чьи-то малыши, и их угощали в первую очередь. Резали барана, иногда и двух – ведь приходили почти все соседи с нашей улицы, объединенные в одну «ифтарную группу». И это было не просто застолье в одном доме. Угощение словно перетекало по кварталу. Группы собирались по расположению домов, обычно она включала 20—25 домов. По городу, в разных районах, в разных домах проводились ифтары. Сначала подавали горячий, наваристый *шорпо* с кусками мяса, снимая остроту голода. Потом гостям предлагали другие, уже вторые блюда. И каждая хозяйка старалась блеснуть своим кулинарным искусством и гостеприимством! Еще еду приносили соседки, родственницы, подруги: кто нес огромное блюдо с дымящимися мантами, кто – гору пельменей-*чучвара*, кто – ароматное жаркое или изысканные пирожные к чаю. Те, кто не успевал готовить из-за работы, приносили фрукты, конфеты, сладости. Мой отец, работавший на базаре, в эти дни привозил целую гору щедрот: арбузы, дыни, виноград, яблоки, груши, абрикосы, овощи для салатов на любой вкус. Столы ломились. Места хватало всем. Заранее застилали комнаты в доме, террасу, *чарпаю*, чтобы все могли разместиться свободно – сиди, ешь, общайся в прохладе наступающего вечера. После долгого перерыва в приеме пищи нельзя было сразу набивать желудок, поэтому ели не спеша, медленно, смакуя долгожданную пищу. Выпивали воду, кипяток. Предлагался *айран*, *кумыс*, *максым* из прохладительных напитков к обязательному черному и зеленому чаю на выбор. И обязательно среди гостей был уважаемый аксакал или мулла. После угощения он неспешно вел беседу – о смысле Рамазана, о ценности поста, щедрости, терпении. Говорил, что благие дела в этот месяц Аллах принимает как многократно умноженные. Люди верили, старались накопить как можно больше добрых деяний – для себя, для детей, для внуков. Мой отец был воплощением этой щедрости. Он не упускал ни одного Рамазана, стремясь накормить как можно больше людей. И не только тех, кто приходил в дом. После ифтара родители садились и припоминали: кого не было? Брата тут же отправляли выяснить причину отсутствия соседа. И если причина была уважительной – спешили отнести гостю домой щедрую долю угощений. Причина могла быть разной: или заболел, или пошел на ифтар в другой дом, к более близким родственникам. Мы были просто соседи, а его родственник, кто-то из родных тоже давал угощение, проводил ифтар, он, конечно же, пойдет к своей семье, к своей родне – так положено. А потом, когда все наелись, напились, все благодарили хозяев дома, читали молитвы, желали всей семье здоровья, достатка и всех земных благ. После мужчины вставали и шли в мечеть на особый намаз – *Таравих*. Он был долгим, усердным, с чтением длинных сур Корана. Женщины оставались дома, совершая свой намаз. Тишина опускалась на Кок-Янгак, нарушаемая лишь шепотом молитв и стрекотанием цикад. Так и текли дни священного месяца. Рамазан в Кок-Янгаке… Это была не просто традиция. Это была школа. Школа воздержания, закалявшая терпение. Школа дисциплины, учившая владеть своими желаниями. Глубокая ментальная и духовная чистка. Польза от него была необъятной, больше, чем словами описать. Наш народ верит в эту мудрость, хранит эти правила. С тех самых пор, как слово Корана осветило наши степи и горы. А для меня, тогдашней девочки-подростка, это были дни жаркого испытания, аромата тандырных лепешек *патир*, тихого шепота дедушкиных молитв и ощущения огромной, объединяющей всех соседей, щедрости.