Читать книгу Зов расколотого барабана. Шаманские песнопения и рассказы - - Страница 4

Часть первая. Граница

Помню только запах – смесь сырого хлеба и звериного меха, который никогда не выветривается. Это был не запах тела, а запах самого рождения: когда тебя выталкивают в свет, а свет ещё не решается назваться днём.

Мать говорила редко. Её язык был тяжёлый, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из-под камня. Когда она называла меня «сын», звук падал вниз и не возвращался. Я проверял: ложился на землю, прижимал ухо к мху – никакого эха. Тогда я понял: слово может исчезнуть, не став чужим. Оно уходит вглубь и превращается в то, что потом рычит ночью.

Первое, что я увидел за пределами избы, была дорога. Ровная, но по краям стояла тёплая пыль – будто кто-то уже ушёл, и следы ещё не остыли. Мне сказали: «Иди туда, где две колеи сходятся, и станешь человеком». Я пошёл. Колеи сходились, но вместо перекрёстка была яма – воронка, заросшая крапивой. В ней лежал зуб. Не человечий. Длинный, изогнутый, с трещиной посередине. Он был тёплый, как будто только что выпал из чужой челюсти. Я спрятал его за пазуху. С тех пор во мне всегда было два ряда: те, что даны, и тот, что найден.

Люди в деревне пахли дымом и страхом. Они говорили, что я «молчаливый». На самом деле я просто подбирал слова, как грибы: срезал осторожно, оставляя корень, чтобы не разрушить тайную сеть. Но чаще я молчал, потому что слышал, как внутри груди что-то шевелится, проверяя, не пора ли выйти.

Однажды, когда я пас козу у оврага, она замерла, уши навострились, и я почувствовал то же: воздух стал тоньше, будто его выдохнули дважды. Из кустов вышел он. Не зверь, не человек. Существо, которое держалось на ногах, как будто сушило их изнутри. Шкура на нём была чужая – кусок овчины, лоскут парусины, клочья меха. Глаза серые, без блеска, как будто внутри был только пепел. Он не смотрел на меня, он смотрел мимо, но я почувствовал: он считает. Не шаги, не дыхания – он считал границы. Сколько можно ещё оставаться внутри своей кожи, не разорвав швы.

Он прошёл мимо, не коснувшись земли. Коза дрожала. Я – нет. Я ощущал, как зуб у меня под рубашкой становится тяжелее, будто впитывал чужой страх. Тогда я впервые подумал: быть человеком – это не выбор, это договор. И договор можно нарушить, если найти точку, где подпись ставится кровью, а не чернилами.

Вечером мать смотрела на меня долго. Потом встала, достала из сундука кусок зеркала – осколок, обвязанный льняной нитью. Положила на стол. В отражении я увидел не себя, а след: четыре лапы, длинная спина, голова, опущенная к земле. Я отвернулся. Она не спросила, просто сказала: «Когда придёт время, ты поймёшь, что молчание – это не тишина, а другой язык. Главное – не переводить».

Прошли годы. Я вырос, научился косить, пахать, плотничать. Научился улыбаться, когда внутри рычит. Научился целовать девушек, не открывая рта. Но каждую ночь я возвращался к воронке. Зуб стал моим талисманом: я клал его под подушку, и сны были ровными, как дорога, по которой никто не ходит.

Граница тоньше, чем кажется. Однажды, когда я стоял у реки, моё отражение отстало. Оно стояло спиной к воде, смотрело на меня. В глазах – тот же пепел, что и у странника. Я махнул рукой – отражение не повторило. Тогда я понял: договор подошёл к концу.

Я не ушёл в лес. Лес пришёл ко мне. Сначала – запах: сырой, с привкусом чего-то гниющего. Потом – звук: шаг, но не на земле, а на костях моих пальцев. Я проснулся среди ночи – и не смог различить, где кончается постель и начинается тропа.

Следующее, что я помню, – тёплое дыхание на затылке. Не человечье. Не звериное. То, что дышит, когда договор разрывается.

Я не обернулся. Оборачиваться – значит признать, что за спиной есть место. А места больше не было. Был только переход.

И тогда я сделал то, чего никогда не делал: произнёс своё имя вслух. Звук выпал тяжёлым, как будто я выронил камень в колодец. И услышал ответ – не эхо, а рык. Рык, который начинался у меня в горле, но заканчивался где-то далеко, за пределами языка.

Я снял рубашку. На груди – четыре следа. Не царапины, не татуировки. Следы, которые оставляет время, когда проходит по телу, не спрашивая разрешения.

Я взял зуб, прижал к губам. Он был уже не тёплый – горячий.

И тогда я сделал шаг. Не вперёд, не назад. Внутрь.

Граница исчезла.

Часть вторая. Шаг внутрь

Шаг оказался длиннее ноги. Я не ступил – меня втянуло, как будто земля сделала вдох.

Сначала было тёмно. Не просто отсутствие света, а тьма, которая имеет вкус: сырой мех, перегар, капля чужой крови на металле. Я попытался поднять руку – не нашёл конца плеча. Пальцы были, но не мои: длиннее, с суставами, что гнутся в обе стороны. Я пошевелил ими – и услышал, как далеко шепчет трава.

Потом появилось зрение. Не глазами. Спиной. Кожа на лопатках стала тоньше, прозрачной, и сквозь неё я увидел: стою посреди поляны, но не вертикально – внутри горизонта. Деревья росли вбок, корнями в небо. Луна лежала на земле тонкой пластиной, и по ней ходили тени, оставляя вмятины, как по снегу.

Я попытался дышать – дыхание ушло вниз, в колени. Там оно застряло, распухло, стало тяжелее меня самого. Я упал. Но падение было вверх: земля отпустила, и я всплыл в пространство, где нет ни верха, ни низа, а только «внутрь» и «наружу» – и то, и другое оказалось одним.

Тогда я понял: я не превратился. Я расслоился.

Сверху – тот, кто помнит имя. Снизу – тот, кто помнит след. Они смотрели друг на друга через моё собственное тело, как через разбитое стекло.

И тут заговорил зуб.

Не звуком. Он вращался у меня в груди, как маленькое сердце, и каждый оборот – слово. Слова не были человечьи. Они не имели начала и конца, они имели вес. Первое слово ударило в рёбра – я почувствовал, как они расходятся, давая место. Второе слово опустилось в желудок – и стало там жить, тихо постукивая. Третье слово я не услышал. Я им стал.

Оно вышло наружу не через рот, а через спину. Позвонки разошлись, как створки ворот, и из них вышло то, что я раньше называл «рычание». Только теперь я знал: это не звук, это адрес. Кому-то далеко сказали: «Приходи».

И кто-то пошёл.

Я увидел его сбоку. Он шёл не по земле, а по моему собственному отражению в воздухе. Каждый его шаг оставлял на мне вмятину: сначала на бедре, потом на ключице, потом – в горле. Когда он дошёл до сердца, я узнал его. Это был я. Но не тот, который родился от женщины. Тот, который родился от воронки.

Он остановился. Протянул руку. В ладони лежала капля времени – она была тёплая, как только что оторванный струп. Я взял.

И всё перевернулось.

Поляна исчезла. Я оказался в комнате. Знакомой, но без окон. Пол – из досок, между которыми дышало. Потолок давил на макушку. В углу стояла печь, но в ней не огонь, а пульс: тихий, регулярный, чужой.

На столе – зеркало. В нём не было отражения. Был только след. Четвероногий, с длинной спиной и головой, опущенной к земле. Я посмотрел на него – и он поднял глаза. В них не было зрачков. Было только то, что я выбросил, чтобы стать человеком.

Тогда я понял: это не комната. Это внутри меня. И я – внутри неё. Мы стали матрёшкой без последней куклы.

За спиной – шорох. Я обернулся. На пороге стояла она. Девочка с волосами цвета лунной коры. Только теперь её глаза были на месте зубов. Она улыбнулась – и я увидел в её рту своё имя. Оно лежало там, свёрнутым в трубочку, как записка, которую никто не осмелился прочитать.

– Ты пришёл, – сказала она. – Значит, договор разорван.

– Какой договор?

– Тот, по которому ты обещал быть одним. А мы обещали быть другими. Теперь всё по-настоящему.

Она протянула руку. Я взял. Её пальцы были холодными, как будто она держала их в реке, пока я спал.

Мы вышли. Не из комнаты – из меня самого. Дверь оказалась между рёбер. За ней – не лес, не поляна, а то место, где следы не заканчиваются, а превращаются в дорогу, по которой идут только те, кто забыл, кто они.

Мы шли. Не держась, но не отпуская. Босиком, но не чувствуя земли: мы шли по собственному отражению в воздухе, и оно трескалось, как тонкий лёд.

Сзади – шаги. Я не оборачивался. Знал: это преследует то, что я оставил. Не враг. Не друг. Просто остаток, который всё ещё пытается быть «я».

Девочка остановилась. Повернулась ко мне.

– Сейчас будет река.

– Какая?

– Та, в которую нельзя войти дважды. Потому что она течёт внутрь.

Я посмотрел. Впереди – вода. Не чёрная, не прозрачная. Она была зеркальной, но не отражала. Она впитывала.

– Переходи, – сказала она. – Но знай: когда выйдешь, ты не будешь ни тем, ни другим. Ты будешь третьим. И имя твоё забудет даже тишина.

Я шагнул.

Вода была тёплой. Не рекой, а рукой, которая проверяет, не вывернулась ли кожа наизнанку.

С каждым шагом – тяжелее. Не тело. Память. Она отклеивалась, как старая краска: куски дней, куски имён, куски лиц.

Последнее, что я отпустил, – это страх. Он уплыл впереди белым пятном и растворился.

Потом – свет. Не яркий. Тот, который бывает, когда закрываешь глаза и кто-то другой их открывает.

Я вышел.

На тот же берег. Но берег был другим. Не песок, не трава. А след. Один-единственный. Четвероногий. С когтем, сломанным посередине.

Я наклонился. Прикоснулся. Он был тёплый.

И тогда я понял: я не перешёл. Я стал.

Следом.

Часть третья. Жить следом

След не кончался. Он уходил вдаль, изгибался, как будто кто-то шёл, оглядываясь, и каждый раз терял направление. Я пошёл по нему. Не потому что хотел. Потому что другого пути не было. Дорога – это то, что остаётся, когда ты забываешь, кто ты. А след – это то, что остаётся, когда ты забываешь, что ты.

Сначала было трудно. Ноги не поднимались – врастали в землю. Я чувствовал, как из пяток вырастают корни, и каждый шаг – это не движение, а выдёргивание. Но потом привык. Корни обломились, остались шрамы – по два на ступне, как будто кто-то давно пришил мне лапы, а теперь снял, но нитки остались.

День не наступал. Не потому что была ночь – потому что время свернулось в трубочку и ушло внутрь следа. Свет был, но он не падал сверху, а поднимался снизу: из земли, из отпечатка, из пустоты между пальцами. Он был цвета старого сала – жёлтый, но не радостный, а тот, который остаётся на губах, когда долго голодал.

Я шёл. Не считал шагов. Считал запахи.

Первый – дёготь. Кто-то давно прошёл здесь с подожжённой смолой, чтобы замазать свою тень. Второй – кровь, но не свежая. Застывшая, расколовшаяся, как глина. Третий – молоко. Кислое, но ещё не прокисшее. Четвёртый – мой собственный. Я его не узнал сразу. Он был похож на запах той самой избы, где мать держала меня за запястья. Только сильнее. Будто кто-то вынул этот запах из меня, размножил и развесил по дороге, как ловушки.

Появились вороны. Они сидели на корнях, которые торчали из земли, как переломанные рёбра. Не каркали. Смотрели. Их глаза были не чёрные, а пустые – в них было видно то, что я оставил позади. Я шёл мимо, и они поворачивали головы, как будто я был стрелкой компаса, но указывал не на север, а на «внутрь».

Одна ворона спустилась. Села прямо на след. Закрыла его собой. Я остановился. Она подняла крыло – и под ним оказалась дыра. Не глубокая. Ровно на мой рост. Я наклонился. Внутри – ничего. Не чёрнота. Не пустота. А именно «ничто», которое можно потрогать. Оно было тёплым, как язык, и шевелилось, как будто дышало.

– Это ты, – сказала ворона. – Только ещё не родился.

Я протянул руку. «Ничто» облизало палец. Не больно. Просто вкусно. Я отдёрнул. Ворон взлетел. Дыра исчезла. След продолжался.

Я пошёл дальше. Но теперь знал: иду не по следу. По себе. По тому, что ещё не случилось.

Потом появились люди. Не сразу. Сначала – их вещи. Валенок, стоящий посреди тропы. Потом – рубашка, висящая на остролисте, рукава завязаны узлом, как будто дерево хотело стать человеком, но передумало. Потом – кастрюля, внутри – следы зубов. Не человечьих. Не звериных. А тех, что ещё не решили, чьи они.

Люди появились на закруглении. Они стояли спиной. Все разом. Как будто кто-то поставил их туда, чтобы они смотрели на то, что я должен был увидеть. Я подошёл. Никто не обернулся. Я обошёл вперёд – лиц не было. Только спины. С обеих сторон.

Я тронул одного. Он упал. Внутри – пусто. Там остались мои старые слова. Лежали, как опавшие листья. Я поднял одно. Оно рассыпалось. Дословно. Буквы осыпались на землю, превратились в мелких чёрных жуков и уползли в траву.

Я пошёл дальше. Люди не мешали. Они стояли, как знаки, что кто-то здесь был, но не решился остаться.

След привёл к реке. Не той, что была раньше. Эта текла спокойно. Но вода была не водой. А зеркалом, которое кто-то разбил и собрал обратно, но не до конца. В каждом осколке – кусок моего лица. Глаз без зрачка, рот без губ, лоб с вмятиной, как будто кто-то долго думал, прежде чем ударить.

Я присел на берег. След кончался. Не исчезал. Уходил в воду. Прямо под поверхность. И дальше – вниз. Но не глубже. Внутрь.

Я знал: если войду – не выйду. Не потому что утону. Потому что выйду в другом месте. Где след – это не дорога, а приговор.

Я снял рубашку. На груди – четыре следа. Они пульсировали. Не сердцем. А будто кто-то изнутри стучал: «Пора».

Я встал. Пошёл в воду. Она не обжигала. Не холодила. Она была температуры моего собственного страха. С каждым шагом – легче. Не тело. Память. Она отклеивалась, как старая плёнка, и уплывала вверх, где её ловили вороны и сразу съедали.

Когда вода дошла до груди, я остановился. Последнее, что осталось – зуб. Я достал его. Держал на ладони. Он дрожал. Не от страха. От желания. Он хотел вернуться. Домой. В воронку. В след. В то, что ещё не случилось.

Я поднял. Бросил. Он упал. Не булькнул. Вошёл. Без звука. Без всплеска. Просто исчез.

И тогда я почувствовал: граница исчезла. Не потому что я перешёл. Потому что я стал ею.

След под ногами исчез. Но я продолжал идти. Не по земле. По себе. По тому, что ещё не родилось.

Впереди – свет. Не яркий. Тот, который бывает, когда закрываешь глаза – и кто-то другой их открывает.

Я шагнул.

И исчез.

Не я.

След.