Читать книгу Свет, который считали вечным. Рассказы о любви - - Страница 14

«Ничего, Лиза. Все в порядке». Он встал, подошел ко мне, положил руку на плечо. Его прикосновение было легким, почти невесомым. «Я пойду, допишу отчет».

Он вышел из гостиной, и я осталась одна с оглушительным гулом тишины, нарушаемым лишь стуком дождя и грохотом моего собственного сердца.

«Люблю тебя любую».

Эти слова звенели у меня в голове, как навязчивая мелодия. Они были простыми, как дыхание. И такими сложными. Что они значили? Принятие? Смирение? Или что-то иное, что-то, что я была не в состоянии понять в тот момент, захлестнутая своим позором?

Я сидела, уставившись в желтый листок, лежащий рядом с моим, испещренным претензиями. Его простота была оскорбительной. Она делала мой список не просто избыточным, а по-настоящему уродливым. Я пыталась вспомнить, когда в последний раз говорила ему что-то подобное. Не «ты сегодня хорошо выглядишь» или «спасибо, что помыл посуду», а просто «я люблю тебя». Без причин. Без повода. Просто так.

Не могла вспомнить.

Стыд начал медленно трансформироваться. Сначала в растерянность, потом в раздражение. Почему он написал именно это? Почему не сыграл в мою игру? Он что, хотел меня унизить? Показать, насколько он выше, мудрее, насколько его любовь безусловна, в то время как моя – список требований и условий?

Я встала, подошла к окну. За стеклом город тонул в дождевой пелене, огни фонарей и окон расплывались в грязных разводах. Мое отражение в стекле было бледным, искаженным. Я видела женщину с пустыми глазами и сжатыми губами.

«Люблю тебя любую».

А если бы я растолстела? Постарела? Заболела и перестала быть той ухоженной, целеустремленной Лизой, которой он когда-то сделал предложение? Он все равно бы любил? В это было трудно поверить. Любовь – это труд. Это ежедневный выбор. А не какая-то магическая формула.

Я решила действовать. Искупить свою вину. Сделать что-то, что вернет нам равновесие. На следующее утро я встала раньше него, приготовила его любимые сырники, хотя обычно мы завтракали кто во что горазд – он йогуртом, я – кофе. Насыпала в сахарницу именно тростниковый сахар, который он предпочитал.

Когда он вышел на кухню, уже в костюме и при галстуке, я сидела с самой светлой улыбкой, на которую была способна.

«Доброе утро! Сырники, как ты любишь».

Он удивленно поднял бровь. «Спасибо. Не ожидал». Сел, попробовал. «Вкусно».

Но его похвала прозвучала формально. Он ел быстро, поглядывая на часы. Его внимание было где-то далеко.

«Как отчет?» – спросила я, наливая ему кофе.

«Дописал. Отправил ночью».

«Ночью? А я не слышала».

«Ты крепко спала», – он отпил кофе и поставил чашку. «Спасибо за завтрак, Лиза. Мне пора».

Он встал, поцеловал меня в щеку – быстрый, сухой поцелуй, который мы отработали до автоматизма за годы брака, – и вышел.

Я осталась сидеть за столом, перед тарелкой с остывающими сырниками. Моя попытка вернуть все на круги своя провалилась. Он не сердился, не упрекал. Он просто… был вежлив. И отстранен. Как с коллегой, которая не вовремя принесла кофе.

Этот день тянулся мучительно долго. Я пыталась работать из дома, но не могла сосредоточиться. Слова «люблю тебя любую» продолжали свое черное дело. Они стали для меня не утешением, а обвинением. Я ловила себя на том, что анализирую каждое наше взаимодействие за последние месяцы. Его участившиеся задержки на работе. Его новую привычку проверять телефон, чуть отворачивая экран. Его иногда задумчивый, отстраненный вид.

Раньше я списывала это на усталость, на стресс. Теперь же, подпитанная ядовитым соком своего стыда, я начала видеть в этом знаки. Признаки того, что его «люблю тебя любую» – это не безусловное принятие, а равнодушие. Человек, который любит по-настоящему, разве не должен стремиться к идеалу? Разве не должен пытаться стать лучше? Его простота теперь казалась мне не мудростью, а апатией.

К вечеру я не выдержала. Я позвонила своей подруге Кате, единственному человеку, с которым можно было говорить откровенно.

«Слушай, у нас тут странная история», – начала я, стараясь говорить без драматизма, и пересказала ей вчерашний вечер.

Катя выслушала, не перебивая. Потом тяжело вздохнула. «Ну, Лиза… Ты, конечно, выдала. Двадцать пять пунктов… Это сильно».

«Я знаю! Мне ужасно стыдно. Но он… он написал всего три слова. И теперь я чувствую себя монстром. Или дурочкой. Не знаю».

«А почему ты чувствуешь себя монстром?» – спросила Катя. Ее голос был спокойным, аналитическим. «Ты выразила свои ожидания. Может, не самым тактичным способом, но честно. А он… Он просто ушел в сторону. Сделал такой красивый жест. Поставил тебя в неловкое положение».

Меня будто осенило. Да. Именно так я и чувствовала себя – поставленной в неловкое положение. Его ответ был слишком правильным, слишком чистым. Он не оставлял места для дискуссии, для диалога. Он просто был. Как монолит.

«Ты думаешь, он сделал это нарочно?» – тихо спросила я.

«Не знаю. Может быть. Мужчины иногда используют такие пассивно-агрессивные штуки. Вместо того чтобы сказать: „Знаешь, мне не нравится эта игра“, они делают вид, что играют, но так, что потом ты себя виноватой чувствуешь».

Разговор с Катей не успокоил, а лишь подлил масла в огонь. Теперь я смотрела на ситуацию под новым углом. Возможно, это была не безграничная любовь, а изощренная манипуляция. Удар ниже пояса, замаскированный под поэзию.

Когда Александр вернулся домой, я наблюдала за ним с новой, подозрительной интенсивностью. Он был таким же, как всегда – уставшим, немного замкнутым. Он поужинал, спросил, как мой день, выслушал мой сжатый отчет и снова ушел в кабинет, сославшись на необходимость дозвониться до партнера из-за разницы во времени.

Я осталась убирать со стола. И тут мой взгляд упал на его рабочий пиджак, висевший на спинке стула. Из внешнего кармана торчал его телефон.

Сердце заколотилось с новой силой. Иррациональный, дикий импульс подсказывал мне проверить его. Никогда раньше я этого не делала. Мы уважали личное пространство друг друга. Но сейчас это уважение казалось наивным, глупым. «Люблю тебя любую» висело в воздухе насмешкой. Что, если за этими словами скрывалась ложь? Что, если его «любая» – это не я, а кто-то другой?

Я замерла на месте, прислушиваясь. Из кабинета доносился его ровный, деловой голос. Он разговаривал по домашнему телефону со своим партнером. У меня было несколько минут.

Я подошла к стулу, дрожащими пальцами вынула телефон. Экран был заблокирован. Пароль я знала – дата нашей свадьбы. Он был сентиментален в таких вещах. Или просто ленив, чтобы менять.

Я ввела цифры. Экран ожил.

Первое, что я увидела, – чаты в рабочем мессенджере. Ничего подозрительного. Потом СМС. В основном уведомления от банка, оператора связи. Я открыла галерею. Последние фото – скриншоты графиков, фото документов, снимок, который я сделала на днях с нашей собакой. Ничего.

Я уже собиралась положить телефон на место, когда мой палец сам собой нажал на иконку почтового клиента. У него было два ящика – рабочий и личный. Рабочий был забит под завязку. Личный… Я открыла его.

Писем было немного. Реклама, рассылки. И одно письмо без темы, от отправителя «А.», полученное три дня назад.

Что-то внутри меня сжалось в холодный комок. Я нажала на него.

Текст был коротким.

«Саш, все обдумала. Ты прав, это безумие. Я не могу. Прости. И удачи».

Больше ничего. Ни подписи, ни обращений.

Я застыла, вцепившись в телефон, пока пальцы не онемели. Воздух в кухне стал густым и вязким, им невозможно было дышать. «А.» Кто это? Анна? Алена? Анастасия? И что это за «безумие», от которого она отказалась? Какое предложение он ей сделал?

Обрывки воспоминаний, которые раньше казались незначительными, теперь сложились в ужасающую мозаику. Его задумчивость. Его частые «рабочие ужины». Его новая привычка… нет, не привычка, а именно что спорадические попытки быть нежным, как будто он пытался что-то компенсировать. И его слова… «Люблю тебя любую». Не потому что он святой, а потому что ему было СТЫДНО. Потому что он знал, что его любовь уже не такая чистая, не такая безусловная. Он смотрел на меня и видел женщину, которую предал если не на деле, то в мыслях, в намерениях. И эти три слова были его попыткой замолить грех. Не актом любви, а актом самооправдания.

Шаги в коридоре заставили меня вздрогнуть. Я судорожно закрыла почту, погасила экран и сунула телефон обратно в карман пиджака, как обожженная.

Александр вошел на кухню.

«Все убрала?» – спросил он, направляясь к холодильнику за водой.

«Да», – мой голос прозвучал хрипло, чужим.

Он взял бутылку, отпил и посмотрел на меня. Его взгляд был обычным. Усталым. Но теперь я видела в нем не просто усталость, а груз вины. Или мне так казалось?

«Ты в порядке?» – спросил он. «Выглядишь бледной».

«Голова немного болит. Пойду, прилягу».

Я прошла мимо него, не дотрагиваясь, и ушла в спальню. Легла на кровать и уставилась в потолок. Внутри меня бушевала буря из стыда, гнева, обиды и страха. Мой список из двадцати пяти пунктов теперь казался смешным, детским лепетом. Пока я составляла реестр своих мелких обид, мой муж планировал «безумие» с другой женщиной. И та, кажется, оказалась умнее и отказалась.

«Люблю тебя любую».

О, Боже. Эти слова теперь имели совершенно иной, зловещий оттенок. Они значили: «Я виноват перед тобой, и поэтому готов принять любую тебя, даже ту, со списком претензий, потому что сам я гораздо хуже».

Я повернулась на бок и сжалась калачиком. Холод проникал в кости, несмотря на тепло в комнате. Что мне теперь делать? Устроить сцену? Спросить прямо: «Кто такая А., и какое безумие ты ей предложил?»

Но что это даст? Он будет отрицать. Скажет, что это коллега, которую он хотел ввести в свой проект, а она отказалась. Или придумает другую, правдоподобную ложь. И я останусь с этой ложью наедине, еще более униженная и одинокая.

Или же он признается. И тогда наш брак, этот красивый фасад, который мы так тщательно выстраивали, рухнет в одночасье. И что тогда? Одиночество? Развод? Дележ имущества? Жалость друзей?

Страх оказался сильнее гнева. Я не была готова к правде. Я предпочла бы жить в аду подозрений, чем оказаться на холодном, безвоздушном пространстве правды.

Александр вошел в спальню поздно. Он тихо разделся и лег рядом. Он не попытался меня обнять. Мы лежали в темноте, спина к спине, разделенные всего несколькими сантиметрами, которые казались пропастью.

И в этой пропасти парили три слова: «Люблю тебя любую». Теперь они звучали как приговор. Как насмешка. Как самая изощренная ложь, которую я когда-либо слышала.

Я поняла, что игра, которую я затеяла вчера, не закончилась. Она только началась. И правила этой игры были мне неведомы. Это был психологический триллер, где ставкой был мой брак, мой рассудок и моя душа. А я была в нем главной героиней, которая только что обнаружила, что ее муж – не тот, кем она его считала. А она сама – не та сильная, уверенная женщина, которой пыталась казаться, а испуганное, одинокое существо, застывшее в паутине лжи и собственного стыда.