Читать книгу Осколки незаметных превращений - - Страница 3

Она проснулась от тишины – той особенной, которая наступает в четыре утра, когда город ещё не решил, продолжать ли ему существовать. Марина лежала неподвижно, чувствуя, как простыня впитала её тепло и стала частью тела, второй кожей, которую больно отрывать.

Вчера Костя сказал: «Ты распадаешься». Не «мы распадаемся» – он был точен в формулировках, этого у него не отнять. Восемь лет вместе научили его хирургической точности. Она распадается. Он – наблюдает.

В институте, когда она ещё верила, что физика объяснит ей устройство мира и её место в нём, преподаватель рассказывал про период полураспада. Время, за которое количество радиоактивного вещества уменьшается вдвое. У урана-238 – четыре с половиной миллиарда лет. У углерода-14 – пять тысяч семьсот тридцать. У её брака – восемь.

Марина повернула голову. Костя спал на самом краю кровати, отвернувшись, поджав колени к груди. Эмбриональная поза. Защита от неё или от собственных снов – она давно перестала различать.

Атом. Неделимый. Так думали греки, пока не узнали лучше. Пока не расщепили, не разорвали, не превратили в оружие. Она тоже когда-то думала, что неделима. Что есть ядро – твёрдое, неизменное, – и есть электроны чувств, которые вращаются вокруг, но ядро остаётся. Теперь она знала: ядро можно разбить. Нужно только достаточно сильно ударить.

Она встала, стараясь не скрипнуть паркетом. В коридоре остановилась у двери в детскую. Лёша спал, разбросав руки, – ему снилось что-то хорошее, он улыбался во сне. Шесть лет. Его период полураспада ещё не начался. Или начался в тот момент, когда она его родила, выпустила в мир, где всё конечно?

На кухне она налила воды, но пить не стала. Просто держала стакан, смотрела сквозь него на фонарь за окном. Вода преломляла свет, искажала реальность. Как и всё остальное.

Мать звонила вчера. Сказала: «Терпи». Это слово – её наследство, её единственное приданое. Три поколения женщин в её семье терпели. Бабушка терпела деда-алкоголика. Мать терпела отца, который не пил, но умел делать больно другими способами. Теперь её очередь. Терпеть. Распадаться медленно, чтобы никто не заметил вспышки.

Но Костя заметил. Потому и сказал.

Она думала о нейтрино – частицах, которые проходят сквозь всё. Сквозь стены, сквозь планеты, сквозь людей. Миллиарды нейтрино пронзали её прямо сейчас, и она ничего не чувствовала. Может быть, она сама стала такой частицей. Проходит сквозь собственную жизнь, не касаясь ничего.

Когда они познакомились, Костя сказал, что она похожа на кварк – странная, очаровательная, невозможная в одиночестве. Он тогда заканчивал аспирантуру, говорил метафорами, верил, что мир познаваем. Она влюбилась в его уверенность. В то, как он объяснял сложное через простое. Теперь он молчит. Разучился объяснять или понял, что некоторые вещи не поддаются формулам.

Странная, очаровательная, невозможная в одиночестве.

Она поставила стакан на стол. Вода дрогнула, успокоилась. Где-то в глубине атома – в том масштабе, который невозможно представить, только вычислить, – происходило движение. Протоны, нейтроны, кварки. Всё двигалось, всё менялось, даже когда казалось застывшим. Даже она.

Костя появился в дверях. Без очков, с помятым лицом сна. Посмотрел на неё долго, как смотрят на задачу, которую не получается решить.

– Не спится?

– Нет.

Он подошёл, налил себе воды из того же стакана. Она заметила: не взял чистый. Раньше бы не заметила. Или заметила бы и обрадовалась – близость, общее. Теперь просто отметила как факт. Данные для несуществующего уравнения.

– Я не хотел… вчера. Не так хотел сказать.

– Но сказал.

– Да.

Они стояли на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко для разговора, слишком далеко для прикосновения. Зона отчуждения. Как вокруг реактора после аварии – земля, на которой всё растёт, но жить нельзя.

– Я не знаю, что делать, – сказал он. – Я смотрю на тебя и не узнаю. Ты уходишь куда-то, куда я не могу.

– Может, там мне лучше.

– Лучше – чем здесь?

Она не ответила. В этом и была проблема: не лучше, не хуже. Там, куда она уходила, не было категорий. Только пустота, которая не давила и не освобождала. Просто была.

Лёша заплакал во сне – коротко, жалобно. Они оба застыли, прислушиваясь. Тишина. Он снова спал.

– Я иду к нему, – сказала Марина.

Она прошла мимо Кости, почти коснувшись плечом. Почти. В этом «почти» уместилась вся их жизнь.

Лёша лежал, по-прежнему улыбаясь. Она села на край кровати, положила руку ему на лоб. Тёплый. Живой. Её атом, её ядро, вокруг которого она теперь вращалась. Или он вращался вокруг неё? В физике всё относительно. В любви – тоже.

Она вспомнила, как носила его. Как чувствовала каждое движение, каждый толчок. Как её тело перестало быть только её – стало сосудом, реактором, в котором создавалась новая жизнь. Девять месяцев синтеза. А потом – расщепление. Его вынули из неё, и она осталась пустой оболочкой. Ей говорили: это пройдёт. Прошло. Но пустота осталась, просто переместилась глубже, туда, где её не видно.

Она гладила Лёшу по волосам и думала: мы все – осколки. Осколки друг друга, осколки тех, кем могли бы стать. Мать – осколок бабушки. Она – осколок матери. Лёша – её осколок. Цепная реакция, которую никто не запускал, но никто не может остановить.

Костя стоял в дверях. Она видела его силуэт, чувствовала его взгляд. Он хотел что-то сказать – она знала это так же точно, как знала, что он не скажет. Они разучились говорить о главном. Остались только слова-заменители, слова-пустышки. «Как дела?» – «Нормально». «Что на ужин?» – «Не знаю, посмотрю». Бытовая физика. Механика без смысла.

– Иди спать, – сказала она не оборачиваясь.

– А ты?

– Я посижу.

Он ушёл. Она слышала его шаги, скрип кровати. Потом – тишина. Та самая, четырёхчасовая, которая отделяет один день от другого, одну жизнь от следующей.

Марина закрыла глаза и представила себя атомом. Маленькой точкой в бесконечном пространстве. Вокруг – другие атомы: Костя, Лёша, мать, коллеги, случайные прохожие. Они сталкиваются, отскакивают, иногда соединяются в молекулы. Иногда разлетаются с такой силой, что выделяется энергия – достаточная, чтобы осветить город или уничтожить его.

Она открыла глаза. Лёша спал. За окном начинало светать – небо из чёрного становилось серым, потом розовым. Город просыпался, начинал существовать заново. И она вместе с ним.

Распад – это не конец. Она вдруг поняла это с ясностью, которая приходит только на рассвете, когда мозг ещё не успел выстроить привычные защиты. Распад – это превращение. Уран становится свинцом. Углерод становится азотом. Она становится кем-то другим. Не лучше, не хуже. Другой.

Может быть, Костя прав. Она распадается. Но в глубинах атомных, там, где кварки танцуют свой бесконечный танец, что-то новое уже собирается из осколков. Что-то, у чего пока нет имени.

Она встала, поправила Лёше одеяло. Вышла из комнаты, прикрыв дверь. На кухне вымыла стакан, поставила на место. Маленькие ритуалы, которые держат жизнь на плаву.

В спальне Костя не спал – она видела, как блестят его глаза в полутьме. Она легла рядом, не касаясь, но ближе, чем обычно.

– Я не знаю, кем стану, – сказала она в потолок. – Когда распадусь до конца.

– Я тоже не знаю.

– Страшно?

Он помолчал.

– Да.

Она повернулась, нашла его руку. Холодные пальцы. Он сжал её ладонь – не сильно, но достаточно.

– Мне тоже, – сказала она.

И впервые за долгое время страх был не одиночеством, а мостом. Хрупким, ненадёжным. Но мостом.