Читать книгу Осколки незаметных превращений - - Страница 5

Джеймс просыпался каждое утро за семь минут до будильника. Не за пять, не за десять – именно за семь. Он никогда не задумывался об этом, как не задумываются о привычке дышать или моргать. Тело знало что-то, чего разум предпочитал не касаться.

В эти семь минут он лежал неподвижно, глядя в потолок, где трещина напоминала очертания реки, виденной им однажды с самолёта. Он не помнил, куда летел и зачем, но река осталась – извилистая, неизбежная, прорезающая землю с тем особым упрямством, которое свойственно воде и времени.

Сара спала рядом, повернувшись к нему спиной. Её дыхание было ровным, почти беззвучным, и Джеймс иногда ловил себя на том, что прислушивается – не из любви, а из странной потребности убедиться в чужом присутствии. Словно без этого подтверждения комната могла оказаться пустой, а он сам – несуществующим.

Они прожили вместе одиннадцать лет. Достаточно, чтобы перестать замечать друг друга, и слишком много, чтобы научиться жить иначе.

Будильник срабатывал в шесть пятнадцать – три коротких сигнала, пауза, снова три. Джеймс выключал его до четвёртого повторения. Это тоже было ритуалом, крошечной победой над механизмом, которая ничего не значила, но почему-то казалась важной.

В ванной он избегал смотреть в зеркало, пока не умоется. Это началось несколько лет назад, когда он однажды поднял глаза и не узнал собственного отражения. Не в том смысле, что лицо изменилось – все черты оставались на месте. Но что-то неуловимое сместилось, какая-то связь между тем, кто смотрел, и тем, на кого смотрели. С тех пор он подходил к зеркалу подготовленным, с мокрым лицом и чёткой мыслью: это я, это моё лицо, эти глаза принадлежат мне.

Завтрак он готовил себе сам – Сара вставала позже. Два яйца, тост, кофе без сахара. Он ел стоя у окна, наблюдая, как город за стеклом медленно пробуждается. Окна напротив загорались одно за другим, будто кто-то невидимый зажигал спички в огромном тёмном зале.

На работу Джеймс ехал на метро, хотя мог бы позволить себе такси. Дело было не в экономии. В вагоне он становился частью потока, одним из многих, и это приносило странное облегчение. Анонимность толпы защищала от необходимости быть кем-то конкретным.

Он работал аналитиком в консалтинговой компании – должность, которую сложно объяснить посторонним. Чаще всего он говорил: «Помогаю компаниям принимать решения», – и этого оказывалось достаточно. Люди кивали с тем вежливым безразличием, которое означало: мне не интересно, но я не хочу показаться грубым.

В офисе у него был свой угол – не кабинет, но и не открытое пространство. Полустена отделяла его стол от остальных, создавая иллюзию уединения. На столе стояла фотография в рамке: он и Сара на каком-то побережье, оба улыбаются. Джеймс не помнил, кто их фотографировал и был ли тот день счастливым. Снимок существовал как доказательство нормальности – у людей есть близкие, они вместе ездят отдыхать, они улыбаются.

Коллеги считали его приятным, хотя и замкнутым. Он научился поддерживать разговоры, задавать правильные вопросы, смеяться в нужных местах. Это было похоже на танец, выученный наизусть: тело двигалось само, пока разум оставался где-то в стороне, наблюдая.

В тот день – а это был четверг, ничем не примечательный четверг конца октября – к нему подошла новая сотрудница из отдела маркетинга. Он видел её на общем собрании неделей раньше, но не запомнил имени.

– Вы Джеймс, верно? – спросила она, и в её голосе не было обычной офисной вежливости. – Мне сказали, вы можете помочь с аналитикой по проекту Хендерсона.

Он кивнул, приглашая её сесть. Она представилась – Маргарет, но все зовут меня Мэг – и начала объяснять задачу. Джеймс слушал, делая пометки, но часть его внимания зацепилась за что-то другое.

Она не смотрела ему в глаза. Не избегала взгляда – это было бы заметно – а именно не смотрела, словно фокусировалась на точке чуть левее его лица. Джеймс знал этот приём. Он сам им пользовался.

– Данные нужны к понедельнику, – закончила она, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на извинение. – Знаю, что это срочно.

– Успею, – ответил он, и она улыбнулась – быстро, почти машинально, как улыбаются незнакомцам в лифте.

Когда она ушла, Джеймс ещё несколько минут смотрел на свои записи, не видя их. Встреча была обычной, рабочей, ничем не примечательной. Но он чувствовал себя так, словно заглянул в чужое окно и увидел там собственную комнату.

Остаток дня прошёл как обычно. Совещание в три, которое можно было провести за пятнадцать минут, но растянулось на час. Обед в кафе напротив – салат, минеральная вода, двадцать минут за телефоном, чтобы не сидеть с пустыми руками. Возвращение к цифрам, графикам, прогнозам, которые никто не читал дальше первой страницы.

В шесть он вышел из офиса. Город уже темнел – осень отнимала свет понемногу, каждый день по несколько минут, и скоро должно было наступить время, когда утро и вечер сливались в одну бесконечную серость.

Вместо того чтобы спуститься в метро, Джеймс пошёл пешком. Он не планировал этого – ноги просто понесли его в другую сторону. До дома было минут сорок, может, пятьдесят, если не торопиться. Он не торопился.

Город вечером выглядел иначе, чем утром. Утром все куда-то шли, у каждого было направление, цель, хотя бы иллюзия цели. Вечером движение становилось хаотичным: люди выходили из магазинов, стояли на перекрёстках, ждали кого-то, искали что-то. Джеймс скользил между ними, никем не замечаемый, никому не нужный.

У небольшого сквера он остановился. Скамейки были мокрыми от недавнего дождя, но он всё равно сел, не заботясь о брюках. Перед ним был фонтан – выключенный на зиму, сухой, с остатками листьев на дне чаши. Когда-то, много лет назад, он приводил сюда свою первую девушку. Или вторую? Он не был уверен. Фонтан тогда работал, и она смеялась, глядя на воду, и он думал, что вот оно – счастье, поймал.

Теперь он не мог вспомнить её лицо. Только смех – высокий, чуть надтреснутый – и ощущение, что всё впереди, всё возможно, всё только начинается.

Когда это изменилось? Не было никакого момента, никакой черты. Просто однажды он обнаружил себя по другую сторону – там, где ничего не начинается, а только продолжается, бесконечно и утомительно. Он ходил на работу, возвращался домой, разговаривал с Сарой о ремонте и отпуске, смотрел фильмы по выходным, иногда встречался с друзьями – хотя слово «друзья» давно потеряло значение. Скорее, это были люди, с которыми он когда-то сблизился и по инерции продолжал поддерживать связь.

Сара знала. Он был уверен, что она знает – не о конкретных мыслях, но об этой пустоте, которая разрасталась в нём, как плесень в сырой стене. Она не говорила об этом прямо, но иногда смотрела на него с тем особым выражением, которое появляется у врачей, знающих диагноз, но ждущих подходящего момента, чтобы сообщить.

Может быть, она ждала, что он заговорит первым. А может, боялась услышать то, что он скажет.

Джеймс достал телефон. На экране светились уведомления – рабочие письма, которые могли подождать до завтра, сообщение от Сары: «Купи молока по дороге». Он смотрел на эти слова и думал о том, как странно устроена жизнь. Можно прожить рядом с человеком годы, знать его привычки, вкусы, страхи – и при этом оставаться абсолютно одиноким. Не потому что другой недостаточно старается, а потому что есть вещи, которые невозможно разделить.

Его отец умер, когда Джеймсу было двадцать три. Они не были близки – отец много работал, часто уезжал, а когда возвращался, заполнял дом тяжёлым молчанием, от которого хотелось спрятаться. Мать говорила: он просто такой, он любит по-своему. Джеймс кивал, не веря.

На похоронах он стоял у гроба и ждал, когда придёт горе. Оно должно было прийти – так ведь полагается, когда умирает отец. Но вместо горя была только растерянность, как будто он забыл слова роли, которую должен был играть. Он плакал – несколько слёз, которые выдавил из себя усилием воли, потому что люди вокруг ожидали слёз. И чувствовал себя самозванцем, притворщиком, кем-то, кто занимает чужое место.

Потом, через несколько месяцев, он нашёл в старых вещах отца записную книжку. Мелкий почерк, столбцы цифр, какие-то расчёты – отец был инженером. Но на последних страницах были не цифры. Там было написано: «Сегодня Дж. впервые сказал «папа». Запись без даты, без контекста – просто эти слова, обведённые карандашом.

Джеймс держал книжку и чувствовал, как что-то внутри него трескается, медленно, неохотно, как лёд на реке в конце зимы. Он плакал – уже по-настоящему, некрасиво, судорожно, – и думал о том, что никогда не узнает этого человека. Что всё, что у него есть – эти несколько слов, этот крошечный осколок, случайно сохранившийся.