Читать книгу Осколки незаметных превращений - - Страница 4

Она заметила это в четверг, хотя началось, вероятно, гораздо раньше – может быть, годы назад, может быть, всегда. Просто в четверг утром, размешивая сахар в кофе, она вдруг увидела свою руку со стороны: семнадцать движений по часовой стрелке, пауза, три против. Каждый раз. Каждое утро. Она не помнила, когда научилась этому ритуалу и научилась ли вообще.

Марина отставила чашку, не допив. Кофе остыл, пока она сидела неподвижно, пытаясь вспомнить хоть одно утро, когда делала иначе.

Квартира вокруг неё была музеем таких же невидимых церемоний. Тапочки у кровати – левый чуть впереди правого, всегда. Полотенце на крючке – сложенное втрое, никогда вчетверо. Ключи в кармане пальто – в правом, хотя она левша и ей неудобно.

Когда это случилось? Когда она перестала выбирать и начала просто повторять?

Вечером, разбирая старые фотографии – тоже привычка, каждый четверг, словно встреча с человеком, которым она когда-то была – Марина нашла снимок из университета. Там, на залитой солнцем скамейке, сидела девушка, которую она с трудом узнавала. Не из-за молодости лица, нет. Из-за позы. Та девушка сидела, закинув ногу на ногу – левую на правую. Марина машинально посмотрела на свои ноги. Правая на левой. Когда она сменила сторону? Почему?

Мелочь. Абсолютная мелочь. Но от этой мелочи внутри что-то сдвинулось, как камешек, запускающий лавину.

Она начала замечать.

Следующие дни превратились в странное археологическое исследование – раскопки собственной жизни. Оказалось, что она всегда режет яблоко на восемь частей. Всегда начинает читать книгу с последней страницы, проверяя, доживёт ли герой. Всегда, заходя в метро, отступает от края платформы ровно на две плитки. Всегда.

Это слово – всегда – начало пугать её.

Она позвонила Лене, подруге со школы, единственному человеку, который помнил её дольше, чем она сама.

– Лен, я странная была в детстве?

– Ты и сейчас странная, – засмеялась Лена. – Что случилось?

– Нет, я серьёзно. Какой я была?

Долгая пауза. Марина слышала, как Лена прикуривает сигарету – три коротких затяжки, потом длинная, тоже всегда.

– Ты была… – Лена замолчала, подбирая слово. – Текучая. Да, именно так. Никогда нельзя было угадать, что ты сделаешь. Помнишь, как ты однажды среди урока встала и вышла, просто потому что в окно увидела радугу?

Марина не помнила. Совсем.

– А когда я… когда я стала другой?

Ещё одна пауза, дольше первой.

– Я не знаю, Мариш. Постепенно, наверное. Я даже не заметила. Просто однажды поняла, что могу предсказать, что ты скажешь. И что ты сделаешь. И как именно.

После этого разговора Марина долго сидела в темноте, не включая свет. Это тоже было привычкой – сидеть в темноте, когда нужно думать. Но теперь она впервые задалась вопросом: она сидит в темноте, потому что это помогает думать, или она думает, что это помогает думать, потому что всегда так делает?

Граница между выбором и автоматизмом оказалась такой тонкой, что Марина не могла её нащупать.

Она попробовала эксперимент: размешать кофе иначе. Десять движений против часовой стрелки. Просто чтобы доказать себе, что может. Рука дрогнула на четвёртом движении. Кофе показался невкусным, хотя был из той же банки, с тем же количеством сахара. Она вылила его в раковину, сварила новый и размешала как обычно – семнадцать по часовой, три против. Мир встал на место.

тогда она испугалась по-настоящему.

Психолог, к которому она пришла неделю спустя, слушала внимательно, делая пометки в блокноте. Марина заметила, что она всегда пишет зелёной ручкой. Всегда.

– Вы описываете совершенно нормальное явление, – сказала психолог наконец. – Привычки – это способ мозга экономить энергию. Если бы мы каждый день заново решали, как чистить зубы или завязывать шнурки, мы бы истощались ещё до завтрака.

– Я понимаю, – Марина кивнула. – Но когда это перестаёт быть экономией и становится… тюрьмой?

Психолог отложила ручку.

– Интересный вопрос. Что заставляет вас чувствовать себя в тюрьме?

– Я не знаю, где кончаюсь я и начинаются мои привычки. Я не знаю, есть ли вообще «я» под всем этим. Может быть, я – просто набор автоматизмов. Программа, которая думает, что она человек.

– А если так?

Марина не ожидала этого вопроса.

– Что – если так?

– Если вы – набор привычек, паттернов, автоматизмов. Что тогда?

Она не знала. Она совершенно не знала.

Дома она достала старые дневники. Когда-то, лет пятнадцать назад, она вела их каждый день – это тоже была привычка, но потом исчезла, как исчезают облака, незаметно для тех, кто не смотрит на небо. Почерк в первых тетрадях был другим – размашистым, нетерпеливым, с буквами, которые налезали друг на друга, словно торопились выговориться. В последних – ровным, мелким, экономным.

Она читала о себе как о незнакомке. Та девушка из дневников принимала решения, которые нынешняя Марина не могла даже представить. Бросила работу, чтобы поехать на месяц в горы – одна. Порвала с человеком, которого любила, потому что "любовь не должна быть клеткой". Перекрасила волосы в синий цвет на спор, а потом не стала перекрашивать обратно, потому что понравилось.

Синий цвет. Марина подошла к зеркалу. Волосы были тускло-каштановыми, как последние десять лет. Она даже не помнила, когда перестала экспериментировать. Когда перестала быть текучей.

Ночью ей приснился странный сон. Она шла по коридору, бесконечно длинному, и стены были покрыты фотографиями – все она, но разные. На одной – с синими волосами, смеющаяся. На другой – в свадебном платье, которого она никогда не носила. На третьей – с ребёнком на руках, которого никогда не рожала. Каждая фотография – развилка, которую она не выбрала. Решение, которое не приняла. Или приняла, не заметив.

В конце коридора было зеркало. Она подошла к нему, ожидая увидеть себя нынешнюю. Но отражение было пустым – просто контур, силуэт, заполненный перечёркнутыми списками и расписаниями, маршрутами и ритуалами. Человек-привычка. Человек-повторение.

Она проснулась с криком, но крик тоже был привычным – тихим, сдавленным, чтобы не потревожить соседей. Даже кричать она разучилась.

Следующим утром Марина не стала варить кофе.

Это было маленькое восстание, почти незаметное. Она вышла из дома на пятнадцать минут раньше обычного и зашла в кофейню на углу – ту, мимо которой ходила три года, ни разу не заглянув. Внутри пахло корицей и чем-то цитрусовым. Бариста с татуировкой ласточки на запястье спросила, что она будет.

– Не знаю, – сказала Марина и сама удивилась этим словам. – Что-нибудь новое.

Ей дали напиток с кокосовым молоком и лавандой. Она никогда не любила кокос. Или думала, что не любит? Она попробовала. Было странно. Не плохо, просто странно. Как будто её вкусовые рецепторы растерялись, не найдя знакомого паттерна.

Она выпила весь стакан.

На работе коллега Андрей, с которым они обменивались ровно тремя фразами в день – "доброе утро", "как дела" и "до завтра" – вдруг спросил:

– Ты сегодня какая-то другая.

– Какая?

Он задумался.

– Не знаю. Как будто немного расфокусированная. В хорошем смысле.

Марина не знала, что это значит, но что-то в его словах зацепило её. Расфокусированная. Не собранная в точку привычного. Размытая на границах.

Вечером она не стала разбирать фотографии, хотя был четверг. Вместо этого вышла на балкон и просто стояла, глядя на город. Она не помнила, когда последний раз делала что-то без цели. Просто стояла. Просто смотрела. Просто дышала.

Это было удивительно трудно.

Каждые несколько минут мозг подбрасывал ей задачи: проверить почту, загрузить посудомойку, выбрать одежду на завтра. Привычки стучались изнутри, требуя внимания, как дети, которых забыли покормить. Она не поддавалась. Стояла.

Город внизу жил своей жизнью. Загорались окна. Проезжали машины. Где-то смеялись. Марина смотрела на всё это и думала: сколько из этих людей тоже заперты в своих ритуалах? Сколько из них просыпаются, повторяют вчерашний день и засыпают, не заметив разницы?

И ещё она думала: может быть, это не тюрьма. Может быть, это дом.

Мысль была неожиданной и какой-то предательской. Она привыкла думать о привычках как о враге – с тех пор, как начала их замечать. Но сейчас, стоя на балконе в неурочный час, делая неурочное ничего, она вдруг поняла: привычки не появляются из ниоткуда. Каждая из них когда-то была выбором. Каждый ритуал когда-то был ответом на вопрос.

Семнадцать помешиваний по часовой стрелке – откуда это? Она напрягла память, ныряя глубже, чем обычно позволяла себе. И вдруг – всплыло. Бабушка. Бабушкина кухня. Бабушкин голос: "Размешивай по солнцу, внученька, по солнцу, это к счастью". И маленькая Марина, считающая движения, потому что хотела запомнить точно, хотела сделать правильно, хотела заслужить бабушкину улыбку.

Бабушки не было уже двенадцать лет. Но каждое утро, сама того не зная, Марина продолжала размешивать по солнцу.

Она заплакала – впервые за долгое время. Слёзы тоже были привычными, беззвучными, экономными. Но она позволила им течь.

Может быть, думала она, дело не в том, чтобы сломать привычки. И не в том, чтобы слепо им следовать. Может быть, дело в том, чтобы знать их. Понимать, откуда они пришли. Помнить, что когда-то они были живыми.

Она вернулась в комнату и достала дневник – новый, не старый. Чистые страницы. Она давно не писала. Привычка вести дневник умерла много лет назад.

Но сейчас она взяла ручку и написала:

"Я размешиваю кофе, как научила бабушка. Я складываю полотенце втрое, потому что мама говорила, что вчетверо – расточительно. Я сажусь у окна в автобусе, потому что в детстве боялась, что меня укачает. Я не звоню первой, потому что однажды позвонила, и мне не ответили, и было больно.

Я – это мои привычки. Но мои привычки – это моя история. Каждая из них – шрам или подарок. Каждая – напоминание о том, что я была живой. Что я менялась. Что я отвечала миру как могла.

Вопрос не в том, могу ли я измениться. Вопрос в том, хочу ли я забыть."

Она отложила ручку. За окном светало. Она просидела всю ночь – впервые за много лет.

Утром она сварила кофе и размешала его – семнадцать по часовой, три против. Но в этот раз она знала, что делает. В этот раз она выбирала – не автоматизм, а память. Не тюрьму, а дом.

Разница была невидимой. Но она меняла всё.