Читать книгу Страшилки на один укус: Снежок пушистый… и слегка мясистый - - Страница 5

На границе Шепчущего леса лежал умирающий путник. В снегу, свернувшись калачиком, Гаррет пытался сохранить последнее тепло, но ледяная пурга, словно живой хищник, вытягивала из него жизнь. Мысли путались, руки и ноги больше не слушались, а мороз уже пробирался внутрь, к самому сердцу.

И вот, когда последняя искра надежды готова была угаснуть, глубоко в чаще мелькнул силуэт. Он двигался с немыслимой скоростью, перелетая с ветки на ветку беззвучной тенью. Последним, что увидел мужчина перед тем, как тьма поглотила его сознание, была пара светящихся в сумерках глаз и призрачное лицо, обернутые в странный материал, похожий одновременно и на мех, и на кору.

Очнулся Гаррет от жара. Не от спасшего тепла очага, а от странного, живого жара, исходящего от… цветка. Ярко-оранжевый, почти огненный бугор в глиняном горшке освещал крохотное полукруглое помещение. Стены были сплетены из живых, гибких ветвей – точь-в-точь гигантская корзина, перевернутая кверху дном. Ни окон, ни дверей. Лишь плотный ковер из мха под ним и легкий, смолистый запах в воздухе.

«Где я?» – пронеслось у него в голове.

Внезапно раздался тихий хруст. Мужчина резко повернул голову и замер: в голой стене, словно живая плоть, расходились ветви, образуя арочный проход. Через несколько секунд в нем появилась высокая, худощавая фигура с острыми ушами. Его кожа отливала серебристым матовым цветом, а одеяние из пушистой сухой листвы шелестело при каждом движении. В длинных пальцах он держал деревянную чашу, от которой тянулся легкий пар.

Сердце Гаррета бешено заколотилось. Остроухие. Лесные духи. Похитители. Шептуны. В его деревне, да и во всех пределах Империи, о них говорили вполголоса: одни считали их работорговцами, другие – людоедами, третьи – жестокими богами, похищающими людей для своих непостижимых целей. Все истории сходились в одном: они – чистое зло, древнее, как сам Лес.

Мужчина попытался отползти, но не смог пошевелиться – его тело было аккуратно укутано в мягкий, дышащий покров, похожий на войлок из мха и шерсти.

Существо бесшумно подошло и опустилось на корточки рядом. Без слов оно протянуло чашу. Гаррет с трудом опустил взгляд на пурпурную, бурлящую жидкость внутри.

«Яд, – пронзила Гаррета ледяная мысль. – Хотят посмотреть, как я буду мучиться». Он стиснул челюсти. В ответ внутри грудной клетки будто лопнул пузырь с ледяной иглой. Гаррет скрючился в немом крике, а затем закашлял – сухо, надрывно, до хрипа. На сплетенный пол упали брызги слюны, окрашенные в алый цвет. Легкие горели, каждое дыхание давалось с болью.

Остроухий наблюдал, его странные, миндалевидные глаза были невозмутимы. Затем, не меняясь в лице, отставил чашу в сторону, достал из складок одеяния нож с лезвием темного, полированного дерева, похожего на камень. Быстрым движением он провел клинком по собственной ладони. На бледной коже выступила густая жидкость цвета спелой сливы. Не моргнув глазом, существо поднесло чашу к губам и сделало глоток.

Гаррет, завороженный, наблюдал, как края раны на ладони остроухого начали стягиваться, оставляя лишь тонкую серебристую линию, которая через мгновение и та исчезла. После этого демонстративного жеста чаша снова оказалась перед лицом человека. В глазах остроухого не было ни насмешки, ни жалости – лишь холодное, деловое ожидание.

Ошеломленный, Гаррет перевел взгляд на посуду, потом на непроницаемое лицо существа. Инстинкт выживания пересилил страх. С дрожащими руками он принял чашу и залпом выпил содержимое. Жидкость обожгла горло, но не огнем, а целебным, пронизывающим теплом, которое мгновенно разлилось по жилам, усмиряя боль в легких.

Остроухий кивнул, словно удовлетворившись, и покинул комнату.

Прошло несколько дней, а может, недель – время здесь текло иначе. Гаррет сидел, сжимая и разжимая ладонь, все еще не в силах поверить в происходящее. Он был здоров. Не просто жив – а здоров так, как не был с детства. Легкие, которые еще недавно разрывались от кровавого кашля, дышали полной грудью, наполняя тело непривычной силой. Даже старые боли – ноющая спина от постоянной работы в поле, растянутая связка на колене – бесследно исчезли. Тело чувствовало себя… новым. Это было настолько невероятно, что отдавало колдовством.

Но за исцеление приходилось платить странную цену. Всю это время из его тела удаляли тонкие, скрюченные отростки, похожие на гнилые веточки, которые прорастали из-под кожи. Процедура была неприятной, но терпимой, а после нее он чувствовал лишь облегчение и странную чистоту.

Вдруг, с тихим хрустом, появился проход в стене, и в полукруглую комнату вошел старый знакомый (Гаррет уже мысленно звал его Бледным лекарем) с той же миской дымящегося отвара.

Остроухий сел рядом, и его пронзительный взгляд устремился не в глаза Гаррету, а чуть выше – на его лоб. Над левой бровью пробивалась небольшая, но упругая веточка с единственным, ярко-зеленым, живым листочком.

Лекарь что-то коротко щелкнуло на своем певучем языке – звук, похожий на шуршание листвы, – и его лицо озарила широкая, почти восторженная улыбка. Он выронил миску, схватил Гаррета за запястье.

– Что происходит? – растерянно выдохнул мужчина, позволив поднять себя с места. Сердце забилось тревожной надеждой. – Я что, здоров? Меня отпускают?

Ответом было молчание. Остроухий, все так же сияя той же непонятной радостью, повел его по длинному коридору. Он был таким же, как комната: стены из живых, переплетенных ветвей, светящиеся цветы в нишах. Но масштабы поражали: высокие сводчатые потолки, широкие проходы, арки, уходящие вглубь гигантского, спящего древа. Воздух был густым и влажным, пахнущим прелыми листьями, цветами и чем-то металлическим. Гаррет чувствовал себя букашкой в гигантском улье.

Наконец они подошли к тупику. Но стена снова ожила, и ветви поползли, образуя высокий, сводчатый проход. Сердце Гаррета забилось надеждой: «Выход! Свобода!»

Яркий, почти слепящий свет ударил в глаза. Он зажмурился. Когда зрение пришло в норму, оно отказалось верить.

Мужчина стоял на краю гигантского помещения под огромным куполом из прозрачных, как слюда, листьев. Сквозь них лился солнечный свет, щедро заливая пространство. И в этом свете, в десятках, сотнях глиняных горшков, стояли люди, камнееды, острорылые и даже… несколько остроухих. Все живые. Некоторые были почти не тронуты, лишь из их плеч или спины тянулись цветущие лозы. Другие напоминали больше деревья, чем себе подобных, с корой вместо кожи и ветвями, заменившими конечности. У третьих из открытых ртов росли бледные грибы, а глаза стали похожи на спелые ягоды.

Тишину зала нарушало лишь слабое шуршание листьев и прерывистое, хриплое дыхание тех, кто еще помнил, что дышать надо легкими.

Это была не тюрьма. Не скотобойня. Это был сад.

Лекарь, все еще держа Гаррета за руку, широко улыбался, с гордостью демонстрируя свое владение. Его взгляд скользил по «экспонатам», а затем вернулся к Гаррету, к тому молодому листочку на его лбу. В этом взгляде не было злобы. Было торжествующее, бесконечно далекое от человеческого понимания любопытство. Любопытство садовника, нашедшего редкий, перспективный росток.