Читать книгу Проект «Феникс» - - Страница 4

Он связался с единственным человеком, который мог понять его одержимость – Еленой Сомовой. Она находилась в полевой экспедиции на Суматре, тестировала новое оборудование. В последнем сообщении Елена описывала необычно спокойное море и делилась наблюдениями: местные рыбаки говорили о «странных снах» и необъяснимой тревоге. «Как будто океан затаил дыхание», – добавила она с лёгкой иронией.

Корвин ответил коротко: «Будь осторожна». Почему – не мог объяснить даже себе. Что‑то внутри сжималось в тревожном предчувствии.

Ровно через сорок девять часов после теракта, глубокой ночью по Гринвичу, буй «Калипсо» в тёплых водах у Суматры зафиксировал невозможное.

Океан под ним не вздрогнул – он вздохнул. Глубоко, протяжно, словно живое существо, наконец решившееся на что‑то ужасное.

Это не было землетрясением – сейсмометры на суше и на дне молчали. Это было изменение самого давления воды: плавное понижение, будто гигантская невидимая рука на миг отпустила пружину, сжимавшую океан в этом месте, а затем так же плавно нажала обратно.

На мониторах «Калипсо» кривая пошла волной – мягкая, почти незаметная пульсация, но с чёткой периодичностью. Корвин, следивший за данными онлайн, почувствовал, как по спине пробежал холодок. График напоминал… дыхание. То самое, что он видел в корреляции человеческих эмоций и природных явлений.

Он увеличил масштаб, перепроверил синхронизацию. Время совпадало с пиками информационного шторма после теракта – словно океан откликался на коллективную боль, повторяя её ритм.

В тишине лаборатории раздался тихий, почти беззвучный шёпот:

– Оно живёт.

«Калипсо», верный автомат, послал в эфир сухой отчёт: «АНОМАЛИЯ. ПРИЧИНА НЕИЗВЕСТНА». Сигнал ушёл на спутник и растворился в огромном потоке данных – в той бездонной цифровой пучине, где миллионы сообщений тонули, не дождавшись взгляда человека.

В этот самый момент в Мурманске Корвин, дремавший в кресле перед мерцающими экранами, вздрогнул от тихого, но настойчивого сигнала. Его программа, годами просеивавшая «шум» из океана данных, наконец поймала то, что искала. Она соединила три точки в одну зловещую линию:

– страшный пик сорокадевятичасовой давности – Тель‑Авив;

– тревожные сообщения о магнитных аномалиях;

– свежие данные с «Калипсо».

На главном экране вспыхнула временная шкала – чёткая, как приговор:

0 часов: ТЕЛЬ‑АВИВ.

49 часов: «КАЛИПСО». АНОМАЛИЯ.

Корвин вскочил. Сердце колотилось о рёбра, словно пыталось вырваться. Сорок девять часов. Не семнадцать минут. Почти двое суток задержки. Это меняло всё.

Значит, ответ не мгновенный. Он «созревает» – как грозовая туча, копящая заряд. Как пружина, которую медленно сжимают перед тем, как отпустить.

И если в океане уже возникла аномалия… значит, где‑то будет и удар.

На Суматре встречали рассвет. После двух дней всеобщей тревоги мир словно выдохнул – вернулся к обманчивой норме. Море у Лампуянга было зеркально‑гладким, почти нереальным в своей безмятежности.

Елена Сомова пила утренний кофе, глядя на эту неправдоподобную гладь. В памяти всплыли слова Корвина: «Будь осторожна». По спине пробежал холодок – не страх, а скорее смутное предчувствие, будто мир на миг замер перед прыжком в неизвестность.

А потом вода начала уходить.

Медленно, почти незаметно – сначала просто отступила от берега, обнажив песчаное дно. Затем быстрее, решительнее, словно кто‑то внизу открыл гигантский слив. Волны не отступали – они «убегали», оставляя после себя мокрый песок, водоросли, обломки ракушек.

Елена поставила чашку. Руки дрожали. Она знала это явление. Знала, что за ним следует.

– Нет… – прошептала она, но слова утонули в нарастающем гуле уходящей воды.

Сначала – медленно, как в самый сильный отлив. Потом – быстрее. Дно обнажалось, покрытое скользкими водорослями и перепуганной рыбой, бьющейся в лужах. Наступила гробовая тишина – та самая, что предшествует катастрофе.

Из своей лаборатории на краю света Корвин уже видел первые спутниковые данные: резкое изменение уровня моря у побережья Суматры. Аномалия. Пальцы дрожали, набирая номер Елены. Трубка молчала – ни гудков, ни ответа, только равнодушное «абонент недоступен».

Затем пришла волна.

Не гребень – стена. Тёмная, почти чёрная, выше пальм. Она обрушилась на побережье не с рёвом, а с глухим, всепоглощающим гулом – так звучит тонна движущейся воды. Сотрясение зафиксировали сейсмографы, но уже как следствие, а не причину.

Новости о «загадочном цунами без землетрясения» ворвались в мировые ленты, смешавшись с ещё не утихшими сообщениями о теракте. Для мира – две отдельные трагедии, страшное совпадение. Для Корвина – два звена одной цепи.

Он не спал всю следующую ночь. Перед ним на экране висели три графика – три свидетельства одной закономерности:

График А (красный) – боль. Всплеск от теракта, два дня затухающих колебаний, словно пульс раненого существа.

График Б (синий) – ответ планеты. Магнитные аномалии, странный «шум», кульминацией которого стал «вздох» «Калипсо» ровно через 49 часов.

График В (чёрный) – катастрофа. Цунами.

Корвин наложил их друг на друга. Совпадения были не по минутам – по логике. Чёткой, холодной, нечеловеческой логике последовательности:

Человеческая боль.

Странный отклик планеты.

Катастрофа.

Он откинулся в кресле, глядя на три линии, сплетённые в один зловещий узор. В груди разрасталась ледяная пустота. Всё сходилось. Слишком точно, чтобы быть совпадением.

– Это не случайность, – прошептал он в тишину лаборатории. – Это система.

Это не была кара. Это была… обратная связь. Слишком сильный выброс негативной человеческой энергии – и система планеты, словно перегруженный кондиционер, выдавала сброс. Физический, материальный сброс энергии: землетрясение, цунами, ураган. Но с задержкой. Сорок девять часов.

Он погрузился в архивы, вытаскивая на свет давние катастрофы. Крупная война на Ближнем Востоке – и через семь суток мощное извержение вулкана на другом конце света. Финансовый крах, за которым последовала волна самоубийств, – и чудовищное наводнение в Юго‑Восточной Азии ровно через 21 час. Геноцид в одной стране – и серия тайфунов в другой через трое суток.

Раньше это были разрозненные точки, случайные вспышки в бушующем хаосе мировой истории. Теперь у него был ключ. Формула скрывалась не в строгих, одинаковых цифрах. Она была в самом факте задержки.

Катастрофа возникает по формуле: сначала достигает пика человеческое страдание, затем следует пауза определённой длительности, и только после этого приходит планетарный ответ в виде землетрясения, цунами или извержения.

Пауза могла длиться часы, сутки, неделю. Но она всегда была. Как будто гигантский разум, получая сигнал боли, нуждался во времени: на его обработку,на вычисление координат;на подготовку «ответа».

Цунами с задержкой в 49 часов не было исключением. Оно стало частью системы – системы обратной связи, где человечество кричало в темноту, а темнота, подумав, отвечала ударом.

Корвин поднял глаза от экрана. В тёмном стекле окна отразилось его лицо – измождённое, с глубокой тенью в глазах. Он больше не был просто учёным‑изгоем, копающимся в данных. Только что он осознал: живёт внутри часового механизма чудовищной сложности. Каждый акт массовой жестокости заводил пружину. А он – единственный, кто слышал тиканье.

Тиканье, которое становилось всё громче.

Он только что прочитал инструкцию по эксплуатации планеты. И понял: человечество нарушает её каждой войной, каждой вспышкой ненависти.

Откинувшись на спинку кресла, он вглядывался в строки на экране. Это была не формула расчёта – принцип. Принцип чудовищной ответственности.

Раньше человечество думало, что его грехи тонут в шуме истории. Теперь он знал: они не тонут. Они, словно тяжёлые камни, падают в пруд реальности. Круги от них расходятся – и через время, через эту самую паузу, выплескиваются обратно: цунами, огнём, землетрясением.

Он, сидя в ледяной башне на краю света, первым видел, как по воде идут эти круги. Видел невидимые волны, зарождающиеся в эпицентре человеческой боли.

Корвин подошёл к окну. За стеклом бушевала вечная ночь, но он смотрел сквозь неё. Видел Тель‑Авив, видел Суматру. Видел нити, связывающие их через время и пространство – нити, которые теперь различал только он. Тонкие, почти прозрачные линии причинно‑следственных связей, пульсирующие в унисон с ритмом планеты.

Александр Корвин больше не был одинок в своей одержимости. У него появилась миссия. Он стал часовым на краю пропасти – единственным, у кого были часы, показывающие, сколько осталось до ответа пропасти.

Повернувшись к компьютеру, он открыл чистый документ. Нужно было писать отчёт. Нужно было предупредить.

Он понимал: ему не поверят. Скажут – совпадение, фантазия, паранойя. Но он должен был попытаться. В запасе оставались часы, дни, может быть, недели – до следующего пика человеческого безумия, до нового камня, брошенного в пруд реальности.

Пальцы замерли над клавиатурой. Где начать? Как объяснить то, что сам осознал лишь вчера? Как донести до мира: планета – не бездушный механизм. Она чувствует. И отвечает.

Экран светился, ожидая первых слов. Корвин набрал заголовок: «Обратная связь: как человеческая агрессия запускает природные катастрофы»

И начал писать.

В деревне Лампуянг день клонился к вечеру. Воздух был густым и сладким – смешивались ароматы цветущего жасмина и вялящейся на солнце рыбы. Старый рыбак Ади сушил сети: распластанные на горячем песке, они напоминали тени гигантских пауков. Его внук, мальчонка Нгурах, сидел на корточках у кромки воды и пытался поймать краба.

Именно Нгурах заметил это первым.

Краб, за которым он следил, вдруг замер, а затем резко рванул не в глубину, а вглубь суши. Мальчик поднял глаза – и сердце ёкнуло. Вода отступала. Не лениво, как во время привычного отлива, который он видел сотни раз. Она бежала. Убегала от берега с тихим, шипящим звуком, обнажая всё больше мокрого, блестящего дна.

Ракушки, камни, водоросли – всё оказалось на открытом воздухе. Десятки рыб бились на мели: рты судорожно открывались и закрывались, словно беззвучно кричали.

– Дедушка! – выкрикнул Нгурах, но голос сорвался до шёпота.

Ади выпрямился, оторвав взгляд от сетей. Шестьдесят лет он жил у моря, знал его в каждом настроении – штормовом, ласковом, капризном. Но такого не видел никогда.

Тишина, наступившая вслед за ушедшей водой, была гробовой. Даже крики чаек смолкли. Вся деревня замерла, глядя на чудо, которое с каждой секундой становилось всё страшнее.

Море отступило так далеко, что на горизонте проступила тёмная линия рифа – обычно его не было видно. Ветер стих. Воздух сгустился, будто перед ударом.

Ади медленно опустил руку на плечо внука, сам не замечая, как сжал его слишком сильно. В глазах старика читалось то, чего мальчик ещё не мог понять: это не просто отлив. Это начало.

Елена Сомова в это время была в своём временном лагере – на небольшом холме в полукилометре от берега. Как раз сверяла последние показания датчиков – тех самых, что фиксировали микроколебания, о которых писала Корвину. Стрелки вели себя странно уже два дня, но сейчас просто замерли. Не на нуле – а будто застыли в ожидании. Тишина вокруг была настолько плотной, что Елена слышала биение собственного сердца.

Рядом, прислонившись к бамперу старого вездехода, стоял Борис – Борис Михалыч, инженер‑геофизик, её товарищ по экспедиции, друг с двадцатилетним стажем. Человек, который всегда знал, как починить сломанный генератор, разжечь костёр под дождём и поднять настроение неуместной, но спасительной шуткой. Её правая рука, опора в бесконечных полевых поездках.

– Лена, глянь‑ка, – голос Бориса звучал непривычно тихо, без обычной хрипотцы. – Море‑то куда?

Она вышла из палатки – и кровь отхлынула от лица.

Обнажённое дно, уходящее за горизонт. А над ним – абсолютно неподвижная, свинцово‑серая стена воды. Не двигалась. Просто стояла там – как декорация, как ошибка в реальности.

«Нет», – прошептала Елена, вспоминая графики Корвина, его тревожные письма о синхронизациях и аномалиях. – «Оно пришло. Его „ответ“».

– Что? – Борис подошёл ближе. Простое, обветренное лицо сморщилось от недоумения.

Елена сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе:

– Это не отлив. Это… предвестник.

Она метнулась к приборам. Датчики по‑прежнему молчали – ни колебаний, ни всплесков. Только эта жуткая, мертвенная тишина, будто весь мир затаил дыхание.

– Собирай людей, – приказала она, не оборачиваясь. – Всем на возвышенность. Немедленно.

Борис не стал переспрашивать. За годы работы с Еленой он научился понимать: когда её голос становится таким – ледяным и чётким, – значит, дело не терпит промедления.

Он рванул к соседним палаткам, выкрикивая команды. А Елена снова подняла глаза на стену воды. Та по‑прежнему стояла – огромная, неподвижная, словно замерла в последнем мгновении перед прыжком.

В голове билась одна мысль: *«Корвин, ты был прав».

– Боря, это цунами, – выдохнула Елена, судорожно собирая вещи. Руки сами находили блокноты и жёсткий диск – последние крохи их многолетних исследований. – Та самая аномалия. Оно сейчас ударит.

Борис замер на миг – всего на секунду, но в этом затишье успел оценить всё: обнажённое дно океана, дрожащий воздух и лицо Елены – бледное, с расширенными глазами. Ему не нужны были графики Корвина. Этого хватило.

– В машину! – рявкнул он тем самым голосом, что когда‑то заставлял новобранцев прыгать по первому слову. – Только документы и воду! Беги!

Не дожидаясь ответа, схватил её за локоть и буквально вбросил в распахнутую дверь вездехода. Сам метнулся к водительскому месту.

Мотор взревел. Машина рванула с места, подбрасывая пассажиров на ухабах. Елена вжалась в сиденье, прижимая к груди жёсткий диск – всё, что осталось от их работы. В боковом зеркале разворачивалась картина, от которой холодела кровь.

На фоне багровеющего неба серая стена наконец ожила. Медленно, неумолимо она поднималась всё выше, превращаясь в чудовищную массу. Не волна – нет. Оползень из воды, размером с небоскрёб. Её гребень уже пенился, клубился белой пеной, словно чудовище готовилось изрыгнуть ярость на мир.

Тишина – та самая, что предшествует катастрофе, – лопнула низким гулом. Звук шёл не извне, а будто изнутри земли, отдаваясь в костях.

Елена сглотнула:

– Быстрее…

Но Борис молчал. Только пальцы, вцепившиеся в руль, побелели до синевы.

– Давай, давай! – сквозь стиснутые зубы бормотал Борис, вжимаясь в сиденье. Пальцы вцепились в руль с такой силой, что костяшки побелели, словно готовы были проткнуть кожу.

Дорога извивалась по холму, уводя вглубь острова – к скалистой гряде, их последнему шансу. Три километра. Всего три километра. В иных обстоятельствах – пара минут пути. Сейчас – вечность.

Внезапный удар, резкий рывок – и оглушительный хлопок разорвал напряжённую тишину. Колесо наткнулось на скрытый под травой корень, покрышка лопнула. Вездеход клюнул носом, развернулся поперёк дороги и замер, будто споткнувшийся бегун.

– Чёрт! – Борис выругался сквозь зубы, молниеносно выключил зажигание. – Выходи! Бегом вверх по склону!

Он первым вырвался из машины, едва не сорвав дверцу. Елена бросилась следом. Ноги скользили по рыхлой земле, руки хватались за колючие кустарники, оставляя на коже царапины. Впереди маячили заросли бамбука и скальные выступы – их единственное спасение.

Земля под ногами дрожала всё сильнее. Сперва едва уловимо, потом – мощными толчками, будто гигантское сердце билось где‑то глубоко под ними. Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рёв – звук падающей горы, скрежета металла и ломающихся деревьев.

Елена, более лёгкая и подвижная, вырвалась вперёд. Добравшись до первой каменной гряды, она обернулась, протянув руку назад:

– Боря, давай!

Он был в десяти метрах ниже. Его мощное, уже немолодое тело тяжело карабкалось по осыпающемуся склону. Мышцы горели, дыхание вырывалось хриплыми всхлипами, лицо побагровело от напряжения. Каждый шаг давался с усилием – земля уходила из‑под ног, мелкие камни сыпались вниз, словно пытаясь утянуть его за собой.

Он поднял глаза. В его взгляде не было страха – только холодный, стремительный расчёт. Мгновение. Ещё мгновение. И он понял: не успевает.

Вместо того чтобы тянуться к её руке, Борис резко сдёрнул с плеча рюкзак – тяжёлый, набитый инструментами и пробниками, плодами их многомесячной работы. Размахнулся изо всех сил и швырнул его Елене под ноги.

– Держи данные! – его крик прорвался сквозь грохот, как стальной клинок сквозь туман. – И живи, чёрт возьми! Скажи Корвину… скажи, что он был прав!

А потом он развернулся.

Не побежал дальше. Не попытался спастись.

Сделал несколько твёрдых шагов назад – туда, где уже вздымалось облако брызг, где первые обломки пальм неслись, как снаряды, в вихре приближающейся стихии. Он встал, широко расставив ноги, выпрямившись во весь рост. Не человек – монумент. Не беглец – страж.

Как будто собирался заслонить её собой от целого океана.

От волны, пожирающей мир.

От судьбы, которую они пытались предсказать.

– БОРИС! – её крик разорвал воздух, но был тут же поглощён рёвом стихии.

Елена схватила рюкзак, прижала его к груди – и в этот миг первая волна ударила в склон.

Земля содрогнулась. Воздух наполнился брызгами, осколками, воем ветра. Скалы застонали, как живые.

А там, внизу, где только что стоял Борис, уже бушевал поток – неумолимый, всепоглощающий.

Она вжалась в камень, закрыла глаза, но перед внутренним взором всё ещё стояло его лицо – спокойное, решительное. Последний жест солдата. Последний поступок друга.

И где‑то в глубине души она знала: это не конец. Это начало.

Потому что у неё в руках были данные.

И правда.

Стена воды – тёмная, как безлунная ночь, кишащая обломками деревьев, камней и искорёженными кусками металла – накрыла Бориса, дорогу и подножие холма. Она не просто смыла его – она стёрла. Стерла с лица земли, словно ластик, безжалостно уничтожающий карандашный набросок.

Елену хлестнуло в лицо шквалом ледяных брызг и ветра невероятной силы. Она вжалась в скалу, изо всех сил цепляясь за неровный выступ. Холм содрогался под ударом тысяч тонн воды – каждый толчок отдавался в костях, в зубах, в самом сердце. Шум был абсолютным: он заполнял уши, давил на глаза, лишал рассудка. На миг мир превратился в хаотичный водоворот – только вода, только грохот, только пронизывающий до костей холод.

Потом волна, достигнув пика, словно замерла на мгновение – и тут же, с тем же ужасающим равнодушием, начала отступать. Она уносила с собой всё, что ещё секунду назад было деревней Лампуянг: крыши домов, рыбацкие лодки, столбы с оборванными проводами… и тела.

Елена не двигалась. Сжалась в комок, прижимая к груди рюкзак Бориса и свой жёсткий диск – последние свидетели их работы, их надежды, их боли. Дождь из брызг и грязи постепенно стих. Воцарилась новая тишина. Не та зловещая, предвещающая беду, что висела в воздухе перед ударом. А другая – пустая, выжженная, глухая. Тишина после конца света в одном отдельно взятом месте.

Медленно, будто преодолевая невидимую силу, она подняла голову.

Перед ней расстилался иной мир – изуродованный, обнажённый, безмолвный. Там, где раньше шумела деревня, теперь плескалась мутная жижа, усеянная обломками. Деревья лежали, словно поверженные воины, а там, где ещё утром стояли дома, торчали лишь искорёженные каркасы.

Она глубоко вдохнула – воздух пах солью, гнилью и чем‑то ещё, неуловимым, но пронзительным, как крик без слов.

И тогда, сквозь пелену шока, в сознании вспыхнула одна мысль – чёткая, холодная, как лезвие:

«Данные. Надо сохранить данные».

Елена сжала рюкзак крепче, поднялась на дрожащих ногах и огляделась в поисках пути дальше.

Там, где час назад была рыбацкая деревня с дымящимися очагами, где кричали дети и спорили рыбаки, теперь плескалось грязное море, усеянное обломками. От вездехода не осталось и следа. От дороги – лишь размытая глинистая полоса. От Бориса…

Она закрыла глаза, и по её грязному лицу потекли чистые, горячие слёзы. Он кинул ей рюкзак. Сказал «живи». Сказал про Корвина.

Он дал ей эти лишние секунды – принял решение, которое стало чистым актом любви и долга. Не ради славы, не ради истории. Ради неё. Ради работы, которая, как он понял в последний миг, могла спасти мир.

Елена медленно выпрямилась. Колени дрожали, но она заставила себя стоять прямо. Спускаться к морю было некуда и незачем. Нужно идти вглубь острова – искать выживших, пытаться выйти на связь.

Она сделала первый шаг по скользкой, развороченной земле – и её нога наткнулась на что-то твёрдое, спрятанное под слоем ила и обломков. Не камень – звук был глухим, металлическим.

Инстинкт исследователя пересилил шок. Елена опустилась на корточки, счистила ладонью липкую грязь. Из-под неё проступила гладкая, тёмная поверхность. Не дерево, не пластик. Металл, но какой-то странный – даже через толщу ила он казался холоднее окружающего воздуха.

Она потянула, и обломок, размером с большую книгу, с влажным чмоканием высвободился из объятий грунта. Елена едва не уронила его – предмет был на удивление лёгким, почти невесомым для своего размера, но при этом невероятно прочным. Ни вмятины, ни царапины, хотя его, должно быть, швыряло в водовороте вместе с бетонными глыбами и обломками корпусов.

Она перевернула находку. Вода и грязь стекали, не оставляя следов. Поверхность была идеально гладкой, отполированной до зеркального блеска, но не слепила – скорее, поглощала свет, отливая глубоким матовым цветом, промежуточным между графитом и вулканическим стеклом. И холод… Он шёл изнутри, как будто предмет сохранял температуру космического вакуума, не подчиняясь тропической жаре.

А потом она увидела символы.

Не царапины, не повреждения – тончайшие, идеально ровные линии, вытравленные или отлитые прямо в материале. Они покрывали одну из граней сложным геометрическим узором: пересекающиеся дуги, острые углы, точки, соединённые сетью. Это не было похоже ни на один известный ей алфавит, ни на природный рисунок кристаллов. Это выглядело как схема. Чертёж. Или… послание.

Ветер донёс смрад гнили и морской соли. Где-то вдали кричала чайка. Но здесь, на этом клочке выжженной земли, воцарилась своя, неестественная тишина. Предмет в её руках молчал, но его молчание было громче рёва отступившей волны.

Она вспомнила графики Корвина. Его письма о синхронизациях. Его слова: «Оно живёт».

Внезапное озарение ударило, как током. Цунами было не просто стихийным бедствием. Оно было хирургическим инструментом. А этот обломок… он не был частью здания или корабля. Его выбросило сюда не случайно. Его подбросили. Как улику. Как намёк. Или как вызов.

Дрожащими руками Елена сняла с себя пропитанный грязью и солью плащ-дождевик, который чудом уцелел, зацепившись за скалу. Бережно, почти с благоговением, завернула в него находку. Холод проникал сквозь ткань, но она прижала свёрток к груди, к рюкзаку Бориса.

Теперь у неё было не только знание. Теперь у неё было доказательство.

– Боря, – прошептала она в сторону безмолвного, грязного моря. – Мы были правы. И я донесу это. Я обещаю.

С артефактом в руках, с новым, стальным холодком в сердце, Елена Сомова окончательно повернулась спиной к морю и сделала свой первый твёрдый шаг вглубь разрушенного острова. Война только что обрела материальную форму.

Прежде чем сделать первый шаг, она обернулась к свинцовым водам, поглотившим её друга. В закатных сумерках море выглядело безмолвным и равнодушным – как и полагается стихии, не знающей ни вины, ни сожаления.

Она повернулась спиной к морю – к тому, что осталось от Лампуянга, к памяти о Борисе, к призракам минувшего дня.

Впереди лежал разрушенный, промокший мир. На спине – рюкзак погибшего друга. В руках – жёсткий диск с данными. В сердце – тяжёлое знание, ставшее одновременно крестом и оружием.

Война, о которой говорил Корвин, перестала быть абстрактной теорией. Для Елены она стала личной. И в этой войне она только что потеряла своего первого и лучшего солдата.

Но теперь она была не просто учёным. Не просто руководителем экспедиции. Она стала хранителем свидетельства. Глашатаем истины, которую мир не хотел слышать.

Шаг за шагом, сквозь руины и боль, Елена направилась вглубь острова. Где‑то там, за горизонтом, ждал ответ – и она должна была его донести.

Дни в обсерватории «Тень Сириуса» слились для Корвина в одно непрерывное ожидание – тягучее, как вязкий сироп, и острое, как зазубренный край льда. После новостей о цунами он жил словно в лихорадочном сне: реальность то и дело размывалась, уступая место цифрам, графикам, гипотезам.

Он строил модели, рылся в архивах, пытаясь найти закономерность в «паузах» между историческими катаклизмами и социальными потрясениями. Сравнивал даты, накладывал карты, высчитывал интервалы. Но всё это было абстрактной игрой ума – пока где‑то там, в эпицентре его теории, была она. Елена.

Он писал.

Звонил на спутниковый телефон, который она должна была иметь при себе. В трубке – только прерывистый, тоскливый гудок, означающий «вне зоны действия» или «устройство отключено».

Слал письма на её почту. Звонил общим знакомым.

Ответ был один:

«Экспедиция Сомовой пропала без вести в зоне бедствия. Поиски затруднены. Шансов… практически нет».

Слово «шансы» било по нему с физической силой – словно удар в солнечное сплетение, от которого перехватывало дыхание. Его теория, его предупреждение – всё это превращалось в эпитафию для друга.

По ночам, в редкие минуты забытья, ему снилась вода. Чёрная, беззвёздная, поднимающаяся вертикальной стеной. И он знал: за этой стеной – она.

Макс, его друг, звонил чаще – пытался отвлечь, вернуть к «реальной жизни».

– Алек, да брось ты свои графики, выйди в люди, хоть в виртуале! Или тебе уже и космос снится в виде синусоид? – голос Макса звучал нарочито бодро, но Корвин чувствовал за этим напряжением.

Он отмахивался. Но однажды не выдержал – прошептал в трубку:

– Макс, я, кажется, убил человека. Своим молчанием.

На другом конце провода повисла пауза. Потом Макс тихо сказал:

– Глупости не говори. Где ты, а где Индонезия? Выспись.

Но в его голосе уже не было прежней беспечности. Только осторожная, почти осязаемая тревога.

Корвин сидел перед монитором, где мерцали графики – красные, синие, чёрные линии, сплетающиеся в зловещий узор. Он знал: где‑то среди этих цифр, среди этих «пауз» и всплесков, есть ответ. Но цена его поиска становилась невыносимой.

Экран светился, ожидая новых данных. А он ждал – звонка, письма, знака. Чего‑то, что докажет: она жива. Что его теория – не приговор, а предупреждение. Что ещё не всё потеряно.

То, что пережила Елена Сомова, не укладывалось в понятие «катастрофа». Это был распад реальности – мгновенная аннигиляция привычного мира, где улицы, дома, лица и голоса превратились в обломки, грязь и тишину.

Первые недели после удара стали адом выживания. И дело было не только в поисках воды и еды (хотя и это приходилось делать). Главное – удержать рассудок в пространстве, где всё знакомое, родное, предсказуемое было смыто в один миг.

Она помогала, как могла. Её навыки полевого геофизика неожиданно обрели новую ценность: она накладывала шины из обломков досок, делала перевязки из рваной ткани, останавливала кровотечения подручными средствами. Утешала тех, кто потерял всё, – иногда просто сидя рядом, держа за руку, не находя слов.

Ночами она садилась у костра – не из дров, а из пластмассового мусора, который волны выбросили на берег. Смотрела, как искры взлетают в тропическое небо, и чувствовала, как внутри растёт не горе – холодная, ясная ярость. Ярость учёного, ставшего свидетелем нарушения всех известных законов природы.

Она хранила обломок.

Тот самый – ледяной на ощупь, странный кусок материала, явно неземного происхождения. Его прибили к берегу отступающие волны, словно специально подбросив ей. Елена завернула находку в обрывок плаща и носила с собой – одновременно как талисман и как обвинительное заключение.

На поверхности обломка были символы – геометрические, идеально точные насечки. Она зарисовала их углём на клочке упаковки от гуманитарного пайка. Линии складывались в узоры, непохожие ни на один земной алфавит или орнамент. Они напоминали схему. Чертёж. Послание.

Но выбраться из зоны бедствия оказалось чудовищно сложно.

Дороги исчезли – размыты, завалены, стерты с лица земли. Связь уничтожена. Инфраструктура парализована. Не осталось ни карт, ни маршрутов, ни надёжных ориентиров.

Елена двигалась от одного лагеря беженцев к другому, от разрушенного города к следующему. Это была одиссея по краю человеческого отчаяния.

Она видела:

– мародёрство – люди, теряющие человеческий облик в погоне за крохами;

– самопожертвование – тех, кто отдавал последнее, спасал чужих детей, тащил на себе раненых;

– животный страх – застывшие глаза, немые крики, судорожные попытки убежать в никуда;

– сверхчеловеческое достоинство – стариков, раздающих воду из последних запасов, матерей, поющих колыбельные среди руин.

И всюду – следы воды.

Высохшая грязь на стенах, будто чёрные слёзы. Соль на листьях, превращающая зелень в седые призраки. Призрачный запах морской тины, смешанный с тяжёлым духом тления. Вода ушла, но её тень осталась – в каждом вздохе, в каждом взгляде, в каждой трещине на земле.

Елена шла.

Не зная, куда. Но зная – зачем.

У неё были данные. Был обломок. Была память о Борисе. И была ярость – холодная, ясная, неумолимая.

Она должна была донести то, что увидела. То, что знала. То, что поняла.

Потому что это больше не было теорией.

Это стало правдой.