Читать книгу Проект «Феникс» - - Страница 6

Самолёт приземлился в Мурманске – глухой стук шасси о заледеневшую полосу разорвал тишину. Елена Сомова глядела в иллюминатор на непроглядную ночь, прорезаемую лишь жёлтыми точками фонарей. Облегчения не было. Лишь онемение и груз ответственности – тяжёлый, как свинец, – в рюкзаке у ног.

В полупустом зале прилёта у самого барьера стоял он. Среди немногочисленных встречающих – их можно было пересчитать по пальцам – выделялся высокий сутулый мужчина в потрёпанном синем пуховике. Александр Корвин. Не махал, не улыбался – лишь всматривался в выходящих пассажиров с напряжённым ожиданием, словно пытался силой воли выхватить её из толпы.

И выхватил. Взгляд на миг застыл на её лице – исхудавшем, с тёмными тенями под глазами, но с тем же твёрдым, проницательным взглядом, который он помнил. Шаг вперёд – и внезапная остановка, будто боялся спугнуть.

Она подошла, с глухим стуком опустив чемодан на пол. Между ними оставался всего метр – но этот метр был наполнен месяцами разлуки, невосполнимыми потерями и словами, так и не найденными.

– Алекс, – голос прозвучал хрипло, словно прорвался сквозь долгую тишину.

– Лена, – он выдохнул её имя, и оно прозвучало как молитва, как выдох после долгого погружения.

Они двинулись навстречу друг другу медленно, будто преодолевали невидимую силу, сопротивляющуюся их сближению. Объятие вышло не дружеским и не деловым – так держатся за руки двое, выжившие после кораблекрушения, встретившиеся на пустынном берегу.

Его руки сомкнулись неловко, но до дрожи искренне. Он прижал её так крепко, что воздух едва просачивался в лёгкие, но она не отстранилась. Вжалась лицом в грубую ткань пуховика, закрыла глаза и впервые за долгие месяцы позволила кому‑то разделить её груз. Почувствовала, как его тело содрогается мелкой дрожью.

– Я думал… – начал он и замолчал, сжимая объятия ещё сильнее.

– Знаю, – прошептала она в тёплую ткань его груди. – Я тоже.

Они замерли в этой тишине, пока вокруг не зашевелились последние пассажиры. Наконец Корвин отстранился, удержав её за плечи, внимательно оглядел с головы до ног – словно проверял, всё ли на месте, всё ли цело.

– Ты… в порядке? – вопрос вышел неуклюжим, но других слов не нашлось.

– Жива, – коротко ответила Елена, и губы дрогнули в намёке на улыбку. – Это пока главное.

Дорога до обсерватории прошла в почти полной тишине. Он вёл машину по скользкому полотну дороги, сосредоточенно, изредка бросая на неё быстрые, тревожные взгляды. Она смотрела в ночную тьму за окном, рука покоилась на потёртом рюкзаке на коленях. Иногда их взгляды пересекались в тёмном стекле бокового окна – и оба тут же отводили глаза, будто боясь задержаться на отражении друг друга.

Только когда тяжёлая дверь «Тени Сириуса» захлопнулась, отрезав вой ветра, напряжение понемногу отпустило. В тепле и свете лаборатории они оказались в своём маленьком, хрупком ковчеге – островке безопасности посреди ледяной стихии.

– Можно… снять? – спросила Елена, кивнув взгляд на свой потрёпанный пуховик. Пальцы не слушались, застёжки словно сговорились не поддаваться.

– Дай я, – он шагнул ближе и с почти трепетной осторожностью помог высвободить руки из рукавов. Их пальцы случайно соприкоснулись – и она вздрогнула. Не от страха, а от неожиданной теплоты этого простого жеста, от осознания, что кто‑то снова рядом после долгих месяцев одиночества в ледяном аду.

Она положила артефакт на стол. Металл опустился с глухим, на удивление грузным стуком. Корвин замер, впиваясь взглядом в поверхность, испещрённую загадочными линиями.

– Боже, – выдохнул он. – Это реально…

Елена не смотрела на артефакт. Её взгляд был прикован к его лицу: бледность, тени под глазами – такие же, как у неё, – и ещё нечто глубже, неизгладимое: вина. Тяжёлая, въевшаяся в каждую черту.

– Алекс, – произнесла она тихо, но твёрдо, заставляя его поднять на неё глаза. – Это не твоя вина. Предупреждение… его всё равно бы не услышали. Как не услышали меня.

Он мотнул головой, отвернулся, сжимая кулаки до белёсых костяшек.

– Я должен был найти способ… громче кричать.

Тогда она обошла стол и взяла его лицо в ладони. Руки всё ещё хранили холод улицы, но прикосновение вышло твёрдым, почти настойчивым.

– Слушай меня, – произнесла она, не отрывая взгляда от его глаз. – Ты спас меня. Твои письма, твоя… паранойя – они заставили меня быть настороже. Дали время понять, что происходит. Борис… – голос дрогнул, но она не отвела взгляда, – Борис успел сообразить, потому что я крикнула ему именно то, о чём ты писал: «Это не землетрясение! Это оно!» Он понял. И принял решение. Твоя работа не была напрасной. Она дала нам обоим шанс что‑то понять.

Слёзы, которых, казалось, уже не осталось, выступили на его глазах. Он закрыл их, прижавшись лбом к её ладоням.

– Он был хорошим другом, – выдохнул он хрипло.

– Лучшим, – тихо согласилась Елена. И наконец позволила слезам прочертить дорожки по щекам.

Они стояли посреди лаборатории, прижавшись лбами друг к другу – два учёного, оплакивающих друга и тяжесть открытия, купленного его жизнью.

На следующий день работа закипела. Стол утопал в распечатках, ноутбуках, чашках с остывшим кофе. Елена, укутавшись в его необъятный свитер, листала потрёпанные блокноты.

– Вот, смотри, – она положила перед ним зарисовку символов с артефакта. – Я сравнивала с доступными базами: клинопись, иероглифы, математические символы высокого порядка. Ничего похожего. Но есть сходство… – она потянула к себе его старую тетрадь, раскрыла на странице с чертежами гипотетического гравитационного манипулятора. – Вот. Угол здесь и здесь. Эта дуга… почти один в один, только идеализирована.

Корвин молча сравнивал, сосредоточенно сдвинув брови. В глазах – напряжённая работа мысли, будто он выстраивал невидимые мосты между символами на бумаге и образами в голове.

– Они не просто читали наши журналы, – наконец произнёс он глухим, почти безжизненным голосом. – Они… рецензировали нашу работу. Словно говорили: «Хорошая попытка, приматы, но вот как это делается по‑настоящему».

Елена откинулась на спинку стула, взгляд устремился в пустоту.

– Пугающая мысль, – выдохнула она. – Что, если всё наше научное развитие… просто выполнение тестовых заданий? А они ставят галочки: «достиг понимания квантовой механики», «сделал первые шаги в манипуляции полями»…

Корвин резко поднялся, подошёл к громадному экрану с картой мира. Пальцы забегали по сенсорной панели.

– А война? – голос прозвучал резко, как удар. – Это что, проваленный тест? «Неспособность к кооперации. Показать отрицательное подкрепление»?

Он запустил программу. Экран ожил: замигали красные точки – даты и координаты крупнейших военных конфликтов XX–XXI веков. А рядом, с задержкой в дни, недели, иногда месяцы, вспыхивали оранжевые – природные катаклизмы. Землетрясения, цунами, извержения.

Точки выстраивались в зловещие цепочки. Совпадения становились слишком частыми, чтобы списывать на случайность.

Елена медленно поднялась, приблизилась к экрану.

– Это… паттерн, – прошептала она. – Чёткий, как учебный пример. Только мы в нём – лабораторные крысы, а не исследователи.

Корвин не ответил. Взгляд застыл на карте, где красные и оранжевые огоньки сплетались в узор – холодный, бездушный, безупречный в своей логике.

– Видишь? – его ладонь скользнула по экрану, словно пытаясь уловить невидимые связи между точками. – Это не случайность. Это чёткая закономерность. Удар почти всегда направлен не на агрессора напрямую, а на место силы – культурный, экономический или символический центр конфликтующей стороны. Или на нейтральную территорию – чтобы запугать всех разом.

Это не месть. Это… своеобразное педагогическое воздействие.

– Садовник, подрезающий больные ветви, – тихо произнесла Елена, приближаясь вплотную. Её дыхание согревало его плечо, а близость тела создавала едва уловимое, но ощутимое тепло. – Чтобы всё дерево не погибло.

– Да, – он повернулся к ней. Их лица разделяли считанные сантиметры, дыхание смешивалось в воздухе.

Её взгляд скользнул по его лицу – по морщинам у глаз, по напряжённой линии рта.

– Урожай, – наконец прошептала она. – Мы – биомасса, производящая уникальный продукт: сознание, культуру, технологические решения.

– Или солдаты, – возразил он. – Они выращивают дисциплинированную армию для своих войн.

– Или мы – просто эксперимент, – её голос упал до шёпота. – А наши войны портят чистоту данных.

Тишина лаборатории поглотила их слова. Дыхание обоих звучало оглушительно в наступившей паузе. Страх перед этими гипотезами был необъятен, невыразим словами. Но страх потерять друг друга, того, с кем можно разделить этот ужас, был осязаем, как острая грань кристалла.

Вечер окутал лабораторию непроглядной тьмой. Грохот генератора стих, словно отрезав их от остального мира. Елена вздрогнула – негромко, по-детски испуганно, как ребёнок, застигнутый темнотой врасплох.

– Алекс?

– Я здесь, – его голос прозвучал совсем близко. Она почувствовала осторожное прикосновение, услышала шорох одежды, когда его пальцы нашли её руку в темноте.

Он потянул её к дивану, и они сели, тесно прижавшись друг к другу. За стенами бушевал ветер, выл, словно голодный зверь.

– Просто буря, – произнёс он, но хватка его руки стала только крепче.

– Знаю, – прошептала она, – просто… в той темноте, после… всё было так похоже. Только тишина была страшнее. А потом этот рёв.

Слова застряли в горле. Он не нашёл, что сказать. Вместо этого обнял её, прижал к себе, стал гладить по волосам. Она дрожала, словно лист на ветру.

– Всё кончено, – шептал он, касаясь губами её виска. – Ты в безопасности. Я здесь. Я не отпущу тебя.

– Обещаешь? – её голос прозвучал так по-детски, так уязвимо.

– Клянусь, – ответил он с такой твёрдостью в голосе, что она наконец расслабилась, обмякла в его объятиях, позволяя себе быть слабой.

Тишина лаборатории застыла между ними, превращая каждый вздох в раскат грома. Дыхание сбивалось, становилось прерывистым – от напряжения, от невысказанных слов, от тяжести понимания.

Страх, рождённый свежими гипотезами о неведомых садовниках, об урожае человеческих душ, о космических родителях, окутал их туманной пеленой. Он давил на виски, растекался по венам вязким ужасом, но оставался неосязаемым, как призрачный дым за окном.

Однако другой страх – живой, острый, почти осязаемый – пульсировал в груди. Страх потерять друг друга, единственных свидетелей их безумия, единственных, кто не считал их сумасшедшими, а разделял невыносимый груз истины. Эта мысль резала, как отточенное лезвие.

Алекс смотрел на Елену не как на коллегу – как на последнюю гавань в бушующем океане неизвестности. Елена видела в нём не просто учёного – а крепкий якорь, не дающий сорваться в бездну воспоминаний. В их взглядах отражалась целая вселенная взаимопонимания, где каждый атом был пропитан доверием и страхом одновременно.