Читать книгу Проект «Феникс» - - Страница 5

Только через полмесяца она добралась до города, который чудом уцелел среди всеобщего разрушения. Здесь, в штабе гуманитарной миссии ООН, работал спутниковый терминал.

Елена отстояла многочасовую очередь. В глазах – усталость, в сердце – отчаянная надежда. Десять минут связи… Она готова была отдать всё за эти десять минут.

Наконец перед ней оказался потрёпанный ноутбук. Пальцы, заскорузлые от грязи и мозолей, вдруг ослабли, перестали слушаться. Она замерла, глядя на клавиатуру.

Кому звонить?

Начальству? Они потребуют отчёт: данные, образцы, протоколы. Будут допытываться о технических деталях, о сохранности оборудования. Но никто не спросит о Борисе. Не спросит о той чудовищной стене воды, что стерла с лица земли целый мир. Не спросит об ледяном металле, который она прятала в рюкзаке, словно самое драгоценное и страшное сокровище.

Глубокий вдох. Пальцы сами набрали номер – длинный, странный, начинающийся с +7. Она помнила его наизусть, как молитву, как заклинание, как последний якорь в распадающейся реальности.

В «Тени Сириуса» сигнал ворвался в полумрак кабинета, словно осколок иного мира. Корвин дремал, уткнувшись в клавиатуру; спина затекла, в висках стучала усталость трёх бессонных ночей.

Резкий, дикий рингтон – будто сигнальная сирена – рванул тишину. Он вскинулся, едва не сбив кружку с остывшим кофе. Экран телефона светился в полумраке, и цифры на нём казались абсурдом: код страны… Индонезия.

Руки дрогнули. Он смахнул трубку, сам не понимая, верит ли в происходящее.

– Алло? – голос вышел хриплым, надломленным, будто удар по ржавому железу.

В ответ – лишь шум. Глухой рокот генератора, невнятные голоса где‑то на заднем плане, прерывистое шипение помех. И дыхание. Тяжёлое, с хрипотцой, с едва уловимым присвистом, как у человека, который долго шёл сквозь пыль и пепел.

– Алекс… – прошелестело в трубке.

Он замер. Этот голос… Не её. Не тот, к которому он привык: без теплоты, без лёгкой насмешки, без живого блеска. Словно кто‑то говорил из‑под руин, из‑под тонн бетона и воды, из самого сердца разрушенного мира.

Голос, выжженный дотла. Голос, который он всё же узнал.

– Лена? – прошептал он, словно боясь спугнуть призрак. – Боже правый… Лена, ты… где ты? Ты цела?

– Цела, – коротко, без эмоций. – Бориса нет.

Слова повисли в воздухе – прохладные и острые, как осколки стекла. Корвин сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле. Закрыв глаза, мысленно увидел Бориса: его открытую улыбку, грубоватые черты лица, неизменную фляжку с остывшим чаем. Вспомнил, как тот мог починить что угодно с помощью скотча и неиссякаемого оптимизма.

– Как? – с трудом выдавил из себя.

Елена заговорила – не рассказывала, а констатировала факты. Речь звучала сухо, чётко, без лишних деталей, словно официальный протокол. Описала тишину перед ударом – не естественную, а ту, что наступает, когда мир словно задерживает дыхание. Рассказала, как вода не отступила, а будто бы отодвинулась, с пугающей скоростью обнажив дно. Затем перешла к описанию водяной стены – с хладнокровной точностью учёного перечислила её черты: высоту, цвет («тёмный, как мазут, но у края – прозрачен насквозь»), характер движения («не волна, а сплошное смещение массы, словно поршень»).

– Это не землетрясение, Алекс, – голос дрогнул, и в нём прорвалась долго сдерживаемая ярость. – Никаких предвестников. Ни толчков, ни колебаний. Произошло… мгновенное изменение силы притяжения в одной точке. Помнишь теоретическую модель? Ту, над которой мы когда‑то смеялись? «Точечное воздействие гравитации на земную кору»? Она оказалась реальной. Только не мы управляем этим процессом.

Корвин слушал, и реальность вокруг теряла чёткие очертания. Лаборатория, мерцающие мониторы, полярная ночь за стеклом – всё растворялось, превращаясь в размытый фон для голоса, доносившегося словно из самого сердца кошмара.

– Есть ещё кое‑что, – продолжила Елена, и в голосе прозвучала новая нота – не ярость, а почти религиозный трепет, смешанный с отвращением. – После удара я обнаружила артефакт. Не нашла – он словно пригвоздил себя к тому месту, где я отползла. Материал… то ли сплав, то ли керамика. Температура на десять градусов ниже окружающей среды. А на поверхности – маркировка. Символы.

Она начала описывать их: геометрические паттерны, повторяющиеся с холодной закономерностью. Острые углы, плавные дуги, точки, соединённые тонкими линиями. Корвин лихорадочно набросал что‑то на клочке бумаги – словно пытался ухватить ускользающий смысл.

– Стоп, – резко перебил он, впиваясь взглядом в собственный набросок. – Лена… Это же наша модель! Модель гравитационной линзы для фокусировки воздействия. Тот самый чертёж из старой статьи, которую отклонили в «Nature»! Только… очищенный. Усовершенствованный. Безупречный.

В трубке повисла тяжёлая, многозначительная тишина – словно воздух сгустился от невысказанных мыслей.

– Значит, они не просто наблюдают, – наконец прошептала Елена. – Они читают. Изучают наши попытки осмыслить их инструменты. И демонстрируют, как это должно выглядеть на самом деле.

И в этот миг в сознании Корвина всё сложилось воедино. Разрозненные фрагменты – паузы разной длительности, точечные катаклизмы, невероятная точность ударов – сложились в пугающе простую и ясную картину. Мир будто перевернулся, обнажив скрытую логику хаоса.

– Лена, – произнёс он, и в голосе зазвучала новая, металлическая твёрдость. – Пауза в сорок девять часов. Или семь дней. Или двадцать один час. Это не реакция планеты. Это логистика. Время, за которое сигнал – наша коллективная боль, агрессия, ненависть – доходит до них. До оператора. Время на анализ угрозы, расчёт оптимального ответа, выбор оружия и координат. Мы думали, что разговариваем с Землёй. Ошибались. Мы кричим в межзвёздный ретранслятор. А ответ приходит с командного пункта.

– Инопланетяне? – в голосе Елены не было ни страха, ни удивления – лишь усталое принятие невероятного.

– Не голливудские «инопланетяне», – торопливо, почти бормоча, заговорил Корвин. Мысли неслись вперёд с пугающей скоростью. – Надзиратели. Кураторы. Создатели эксперимента под названием «Земля». Мы – биокультура в чашке Петри. Они следят, чтобы культура не загнила, не взорвалась, не испортила питательную среду. Наш социальный стресс, массовая агрессия – токсичные отходы, превышающие норму. Их ответ – точечная стерилизация очага. Минимально необходимая сила для восстановления баланса. Они не хотят нас уничтожить. Хотят, чтобы мы развивались – но по их лекалам. Без войн. Без ненависти. Без того, что они считают «раком» разумной жизни.

Он замолчал, давая ей осмыслить сказанное. Из трубки доносилось лишь тяжёлое дыхание.

– Садовники, – наконец выдохнула Елена. Голос звучал безжизненно. – Борис… и все эти люди… просто сорняки, которых решили выполоть.

– Нет, – резко возразил Корвин. – Не сорняки. Побочные потери. Статистическая погрешность. Для них мы – не личности. Мы – популяция. Набор данных. Колония муравьёв, в которой время от времени нужно давить муравейник, чтобы остальные вели себя правильно. Но теперь, Лена, теперь у нас есть ключ.

– Артефакт, – тихо произнесла она.

– Да. И пауза. Пауза – наше окно. Мы не в силах остановить их ответ, когда он уже запущен. Но можем попытаться не допускать триггеров. Или… – он запнулся на миг, – или научиться предсказывать, куда придёт удар. И эвакуировать людей. Сорок девять часов – достаточно, чтобы вывезти целый город. Если знать, какой именно.

– Алекс, – её голос стих до шёпота, сквозь нарастающие помехи. – Связь рвётся. Генератор на исходе. Я… я пробьюсь к цивилизации. Сохраню этот кусок. Но что дальше? Кому мы расскажем? Кто поверит? Мы – сумасшедший с графиками и сумасшедшая с осколком НЛО в рюкзаке.

– Пока – никому, – твёрдо отрезал Корвин. – Сейчас собираем доказательства. Я займусь историческим анализом: найду другие «паузы», другие «точечные удары». Построю алгоритм предсказания. А ты… ты должна сохранить артефакт. И себя. Ты теперь не просто свидетель. Ты – живое доказательство. Материальный носитель их технологии. Скажи, где примерно будешь, – я найду способ связаться, передам средства, помогу выбраться.

Они быстро обменялись данными. Елена назвала район, куда направлялась. Корвин записал, пообещал найти через гуманитарные каналы человека, который передаст ей спутниковый телефон, деньги – всё необходимое.

– Лена, – произнёс он напоследок, уже слыша, как связь вот‑вот оборвётся. – Борис… он верил. В последний миг понял. И дал нам шанс. Мы не вправе его упустить. Должны разгадать их правила. Найти способ сказать: «Мы проснулись. Мы видим вас. Давайте поговорим». Пока они не решили, что эксперимент провален и пора переходить к фазе «полной стерилизации».

– Я постараюсь, – прозвучал её тихий, измученный ответ. – Береги себя, Алекс. Миру нужны твои безумные идеи. Теперь – больше, чем когда‑либо.

Связь оборвалась на полуслове, оставив после себя глухую, абсолютную тишину.

Корвин медленно опустил телефон. Он сидел в темноте, озаряемый лишь мерцанием спящих мониторов. Внутри бушевала буря. Всё, что он лишь предполагал, оказалось правдой. И правда вышла страшнее и грандиознее самых смелых гипотез.

Он подошёл к окну. Полярная ночь по‑прежнему царила – глухая, безразличная. Но взгляд его изменился. Теперь это было не просто небо. Экран. Гигантский экран, на который проецировались сигналы человеческой цивилизации: её страхи, ненависть, боль. А где‑то в космической глубине, за этим экраном, сидели операторы. И они не просто наблюдали – реагировали.

Корвин вернулся к компьютеру. Стиснул зубы, провёл рукой по клавиатуре – и стёр все прежние файлы. Те, с робкими названиями: «Гипотеза А», «Корреляции», «Возможные связи». Освободил пространство для истины.

Новый документ. Чёрный экран, зелёный шрифт. Название, выведенное с холодной чёткостью: «ПРОЕКТ ЦИВИЛИЗАЦИЯ».

Корвин начал набирать, и каждое слово падало на экран как удар молота по камню. Это уже не были гипотезы – это был протокол допроса самой реальности.

Субъект воздействия – не Земля. Это Внешняя Система. Назовём их Кураторами. Их метод – не слепая ярость стихии, а точечная, хирургически точная модификация гравитационно-полевых характеристик планеты. Их цель – инициирование контролируемых геофизических катаклизмов. Цунами, извержение, землетрясение – не случайность, а запрограммированный сброс давления.

Триггер – человечество само. Вернее, пороговое значение нашего когерентного социально-эмоционального стресса. Когда коллективный страх, ненависть и агрессия сливаются в один мощный, грязный импульс, он становится вызовом, брошенным в бездну. И бездна отвечает.

Ответ приходит не сразу. Всегда есть задержка – Пауза. Эти часы, дни, недели – не случайность, а строгая необходимость. Время, за которое наш крик боли долетает до них. Время на анализ угрозы, расчёт координат, выбор инструмента возмездия. Длительность Паузы варьируется: может зависеть от силы нашего безумия или от загруженности их чудовищного конвейера – возможно, у них есть очередь на обработку грехов.

Экран светился холодно и ясно. Слова стояли ровно, без эмоций. Но за каждой строкой пульсировала мысль: мы больше не одиноки. И это хуже, чем одиночество.

Корвин откинулся в кресле. В глазах отражались строки документа – как созвездия чужой, безжалостной логики. Теперь предстояло превратить этот манифест в оружие. В инструмент, способный спасти мир… или окончательно его разрушить.

Цель Кураторов – не уничтожение. Им нужна коррекция. Подавление деструктивных паттернов, сохранение «эксперимента» или «актива» под названием «человеческая цивилизация». Мы для них – ценный, но неисправимо буйный эксперимент в чашке Петри.

А значит, наша цель теперь – декодировать их протокол. Научиться предсказывать триггеры и ответы. Найти способ установить контакт на языке разума, а не на языке боли.

И последняя, самая горькая гипотеза, вставшая в текст как лезвие: наша наука, все наши попытки понять Вселенную – тоже часть эксперимента. Артефакт с символами – не случайная потеря. Это подсказка, намеренно брошенная на поле. Проверка. Смогут ли подопытные понять, что они в клетке? Смогут ли разгадать правила игры, в которую их заставили играть?

Документ был готов. Это была не теория. Это был акт капитуляции перед новой, ужасающей истиной.

Последний пункт заставил его замереть. Неужели всё наше технологическое развитие, все прорывы в физике – лишь выполнение тестовых заданий? Достигли ли мы уровня, когда они начали подбрасывать нам «шпаргалки»?

Александр Корвин, изгнанный учёный на краю света, только что стал первым дипломатом человечества в войне, о которой человечество даже не подозревало. Не за территорию или ресурсы – за право быть непредсказуемыми. За право на ошибку. За право на собственную, пусть грязную и жестокую, но свободную историю.

Его союзница, носительница ключевого доказательства, брела сейчас по развалинам мира – всего лишь игрового поля в чужой, непостижимо древней игре.

Он сделал первый шаг. Начал составлять алгоритм, который в реальном времени будет сканировать мировые новости и социальные сети, вычисляя момент, когда совокупная боль человечества приблизится к пороговому значению. У него было 49 часов. Или семь дней. Или 21 час. Он не знал, сколько отведено в этот раз. Но должен был научиться знать.

Эксперимент «Цивилизация» вступил в новую фазу. Испытуемые открыли глаза и увидели: за стеклом лаборатории стоят экспериментаторы. Теперь предстояло решить – стучать по стеклу в ярости или попробовать заговорить.

Тиканье часов врезалось в сознание – звук, который он уловил первым. Теперь он разрастался, заполнял уши, будто отбивал последний отсчёт перед экзаменом. Провал означал не просто потерю деревни – под угрозой оказалось всё, что он знал, вся привычная жизнь.

Настоящая работа только начиналась.