Читать книгу Радио до дома - - Страница 7

Гроза пришла вечером.

Я понял это ещё до того, как потемнело.

Птицы замолчали – как будто кто-то выключил звук. Воздух стал плотнее. И даже собаки в деревне лаяли как-то неуверенно.

Марья, выходя на крыльцо, сказала:

– Давит.

Я чуть не улыбнулся: «давит» – это был их прогноз погоды.

А у меня был свой.

Я в сарае вытащил когерер, батарею и катушку, быстро проверил контакты и понял одну неприятную вещь:

Моя «антенна» под потолком – это смешно.

Если я хочу услышать что-то серьёзное, мне нужна высота.

Высота в Сосновке была одна – высокая сосна у края поля, которая торчала над всем, как мачта.

Я взял верёвку, привязал к ней конец тонкой медной жилки, на другой конец верёвки – камень. И пошёл.

Сосна стояла на границе леса. Вокруг – трава, комары и ощущение, что сейчас меня ударит молнией за самоуверенность.

Я бросил камень с верёвкой на ветку раз пять, прежде чем попал. На шестой – попал, но верёвка зацепилась. На седьмой – ветка заскрипела так, что мне показалось: дерево ругается.

– Держись, родная, – прошептал я. – Я не хочу умереть от сосны.

Наконец я поднял медную жилку повыше и натянул её, как мог.

Другой конец – в сарай.

Заземление я сделал простое: закопал кусок железа во влажную землю возле ручья и протянул провод.

Когда я вернулся, уже гремело далеко.

Я сел на пол, прижал самодельный наушник к уху и включил схему.

Сначала – ничего.

Потом мой когерер щёлкнул.

Потом ещё.

И ещё.

И стало ясно: он срабатывает не на гром. Он срабатывает раньше.

Я выглянул из сарая и увидел, как по деревне бегают люди, суетятся: кто-то загоняет кур, кто-то снимает бельё, кто-то ругается так, будто это поможет облакам передумать.

Фёдор выскочил из дома, посмотрел на небо.

– Надо бы сено… – сказал он.

Я вдруг понял: у меня есть шанс стать полезным не как «подозрительный городский», а как человек, который предупреждает.

Я выскочил:

– Фёдор! Гроза будет скоро. Очень скоро.

Он посмотрел на меня с сомнением.

– И без тебя вижу, – буркнул он.

– Нет. Я… – я показал на сарай. – Я слышу. Уже идёт. Минут десять.

Фёдор хотел что-то сказать, но в этот момент где-то далеко громыхнуло так, что спорить стало бессмысленно.

– Ладно, – сказал он. – Давай, пошевелились.

Мы с ним и ещё двое мужиков стаскивали сено под навес, укрывали, привязывали. Всё было на скорости, без лишних слов.

И ровно через десять минут ветер ударил в деревню, как будто кто-то распахнул огромную дверь.

Пыль поднялась стеной.

Сверкнуло.

И ударило.

Я стоял под навесом, мокрый, запыхавшийся, и чувствовал, как у меня внутри одновременно две вещи:

страх

и восторг.

Потому что в сарае, на моей соломе, сейчас работала схема, которая ловила невидимое.

Я побежал обратно, когда дождь чуть ослаб. Залетел в сарай, сел на пол и прижал наушник к уху.

То, что я услышал, было похоже на дождь по жестянке, только внутри головы.

Щелчки. Треск. Срабатывания.

Когерер включался так часто, что «щёлкалка» еле успевала бить по трубочке.

Я схватил карандаш и начал записывать.

Не слова – ритм.

Точка. Тире. Пауза.

Я вообще не был уверен, что это сигнал, а не хаос.

Но мозг – штука странная: он любит искать смысл.

И вот среди хаоса мне попалось то, что было слишком ровным, чтобы быть случайностью.

Длинно.

Потом чуть короче.

Потом снова длинно.

Я записал:

– · – – – —

– – – · ·

– · · · – —

– · · · · —

– · · · · ·

Я откинулся назад, смотрел на эти каракули и пытался вспомнить цифры.

Один… это точка и четыре тире.

Три… это три точки и два тире.

Четыре… четыре точки и тире.

Пять… пять точек.

А то, что я записал вначале, было похоже на «1». Потом… «3». Потом… «4». Потом… «5».

1345.

Я почувствовал, как кожа на руках покрылась мурашками.

134,5.

Они снова пытались.

Не голосом – ритмом.

Я прислушался сильнее. Дождь бил по крыше, но внутри треска повторялось:

1345… пауза… 1345…

А потом – ещё один рисунок. Короче. Упорнее.

… – …

Я узнал его, даже если бы был без памяти.

SOS.

Я сидел на полу сарая, держал фанерку с наушником у уха и понимал: это не гроза.

То есть гроза – да. Но внутри грозы кто-то кричал.

И я не мог ответить.

Потому что у меня был только приём.

Я сжал карандаш так сильно, что он треснул.

– Я здесь, – прошептал я в пустоту. – Я слышу вас. Я… я слышу.

И словно в ответ – треск, щелчок, и снова 1345.

Потом всё захлебнулось шумом, и схема стала срабатывать вхолостую.

Я сидел ещё долго. Пока не стихло. Пока гроза не ушла в лес. Пока воздух снова не стал нормальным.

Когда я вышел из сарая, во дворе стоял Тимофей Карпович.

Староста.

Он смотрел на сосну, на натянутую проволоку и на меня так, будто у него в голове две версии:

я полезный;

я опасный.

– Это что? – спросил он, не повышая голос.

Я понял: сейчас решается, останусь ли я тут жить и строить дальше – или меня либо выгонят, либо… начнут «разбираться».

Я вдохнул и сказал правду, но снова не всю.

– Грозоотметчик, – сказал я. – Он заранее показывает грозу. Я потому и сказал Фёдору, что успеете сено убрать.

Староста молчал.

Потом медленно кивнул.

– Сено спасли, – сказал он. – Это дело.

Он подошёл ближе и вдруг спросил неожиданное:

– А в городе… такие есть?

Я пожал плечами.

– В городе… по-другому. Там провода. Там телеграф.

Слово «телеграф» его зацепило.

Тимофей Карпович посмотрел на меня внимательнее.

– Телеграф, говоришь… – повторил он. – А ты в этом… понимаешь?

Я почувствовал, как внутри меня шевельнулось то самое, ради чего я вообще держался:

провода. станция. батареи. инструменты. люди, которые умеют.

– Понимаю, – сказал я осторожно. – Могу разобраться.

Староста постоял, будто взвешивал.

Потом сказал:

– Завтра поедешь со мной в уезд. Там на почте телеграф есть. Покажешь… что ты за «гимназист». Если правда дело умеешь – польза будет. Если врёшь – тоже выясним.

Он произнёс это спокойно, как факт.

А у меня внутри одновременно:

радость – потому что уезд = техника;

страх – потому что уезд = власть.

Тимофей Карпович развернулся и пошёл, не оглядываясь.

А я остался стоять под мокрой сосной, смотрел на проволоку, уходящую в небо, и думал:

Если они смогли пробиться ко мне через грозу…

то я пробьюсь к ним через всё остальное.

Даже если ради этого придётся идти туда, где задают вопросы, на которые нельзя ответить честно.