Читать книгу Алый рассвет будущего - - Страница 12

Операционный зал замер в почти религиозном молчании, нарушаемом лишь сдавленными вздохами и тихим щелканьем клавиш. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным потом возбуждения и страха – их страха и моего наслаждения. Я не дышал – я вкушал его.

На главном экране, в кристально четком качестве, они были запечатлены в самом сердце моего творения. Мой дикарь и моя дикарка. Прижатые друг к другу в липком полумраке туннеля. Его мощная, скульптурная спина, напряженные плечи, закрывавшие ее. Ее изящная шея, запрокинутая в немом крике, алый шелк, порванный, обнажающий кожу, которая на инфракрасной камере горела жарким, соблазнительным заревом.

Я облизал пересохшие губы, чувствуя, как кровь тяжело и настойчиво пульсирует в висках, в паху. Это было прекраснее любой симфонии. Я приказал увеличить изображение, сфокусировавшись на его руке. Его рука. Большая, грубая, покрытая шрамами и следами недавно смытой грязи. Она лежала на ее обнаженной спине. Я видел, как его пальцы впивались в ее кожу, оставляя красные, яростные следы. Я видел, как ее мышцы подрагивали под этим прикосновением – не от боли. Нет. От ответного, дикого, животного трепета.

– Мастерски, – прошептал я, не в силах оторвать взгляд. – Абсолютно мастерски.

Он боролся. Я видел это по напряжению его челюсти, по тому, как его другая рука сжимала ее запястье так, что кости должны были трещать. Он ненавидел себя за это. Ненавидел ее за то, что она заставляла его чувствовать. Эта внутренняя борьба была слаще любой легкой победы.

И она… о, моя прекрасная Клара. Ее биометрия была похожа на огненную бурю. Учащенный пульс, всплеск кортизола, адреналина… и выброс окситоцина. Предательский, сладкий выброс. Ее тело предавало ее, отвечая на грубость животной готовностью. Она выгибалась ему навстречу, ее бедра непроизвольно двигались, ища опоры, трения. Шелк скрипел по ее влажной коже, и я мог почти слышать этот звук – похожий на стон.

Я провел ладонью по собственному бедру, чувствуя под тонкой тканью костюма жесткое, требовательное напряжение. Мое воображение уже рисовало продолжение. Его зубы на ее шее. Ее ногти, впивающиеся в его спину. Глухой, хриплый стон, который вырвется из его глотки, когда он войдет в нее, прижав к этой липкой стене. Ее тихий, прерывистый вопль – смесь боли, стыда и невыносимого, запретного наслаждения.

Я хотел быть там. Не просто наблюдать. Чувствовать запах их смешавшегося пота, слышать хриплое дыхание, видеть, как ее глаза закатываются от ощущений, которые она не в силах контролировать.

– Сэр, показатели достигают пика, – доложил техник дрожащим голосом. – Нужно ли… ослабить концентрацию?

– Ни в коем случае! – я чуть не закричал, заставляя его вздрогнуть. – Пусть тонут. Пусть захлебнутся в этом. Я хочу видеть, как они падают на дно.

Но они не падали. Он заговорил с ней. Уткнулся лбом в ее висок. Его губы были в сантиметре от ее кожи. Я видел, как ее веки дрожат, как она слушает его хриплый шепот. Что он ей говорил? Какие грубые, солдатские слова он шептал ей, пока их тела предавали их? Он приказывал ей держаться? Умолять? Молить его о большем?

Ревность, внезапная и обжигающая, как удар кнута, пронзила меня. Это был мой момент. Мое творение. А он… он стал его частью. Его грязные руки касались того, что принадлежало мне по праву творца. Я впился ногтями в подлокотники кресла, пытаясь взять себя в руки. Контроль. Всегда контроль. Это тоже было частью шоу. Его борьба лишь подогревала аппетит.

И … он оторвался от нее. Резко, как от ожога. Связь прервалась. На экране они стояли, тяжело дыша, не глядя друг на друга, опустошенные и опозоренные. На ее спине краснели отпечатки его пальцев. Как татуировка.

Тишина в зале стала оглушительной. Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как бешено колотится сердце. Возбуждение медленно отступало, оставляя после себя сладкую, томную усталость и неутоленную жажду.

– Великолепно, – выдохнул я наконец. – Запишите все показатели. Особенно нейронную активность. Я хочу изучить это до мельчайших деталей.

Они вышли из туннеля. Она – вся разбитая, с потухшим взглядом, но с тлеющей внутри искрой стыда и гнева. Он – мрачный, собранный, но я видел, как дрожит его рука, когда он подносит ее к воде. Они избегали взглядов друг друга, но связь между ними была теперь прочнее стали. Она была выкована в унижении, в животном влечении, в ненависти к самому себе и ко мне.

Я взял бокал с вином, который мне успели подать. Рука дрожала. Я сделал большой глоток. Терпкое, дорогое вино казалось безвкусным после того опьяняющего коктейля эмоций, что я только что испил.

– Подготовьте для участницы Клары новую одежду, – сказал я, не отрывая взгляда от экрана, где она пыталась прикрыть тело своими лохмотьями. – Что-нибудь более закрытое. Но чтобы ткань была тонкой.

Чтобы она все еще чувствовала на своей коже воспоминание о его прикосновении. И чтобы она знала, что я это вижу.

Он одержал маленькую победу. Он не дал себе сорваться. Но он проиграл войну. Потому что теперь он знал, какова она на вкус. И он будет хотеть этого снова. А я буду ждать. Смотреть. И наслаждаться каждым мгновением их агонии. И в следующий раз, – я пообещал себе, – в следующий раз я не буду просто наблюдать.