Читать книгу Круг в квадрате - - Страница 3

Крик – это взрыв. Взрыв требует подготовки.

Всю ночь я собирал рюкзак. Не как в поход, а как в последний путь. Бутылка воды. Энергетические батончики из орехов и сухофруктов – самые калорийные, бесшумные в распаковке. Аптечка: бинты, антисептик, обезболивающие. Фонарик с красным светофильтром – менее заметный. И главное: старая, потрепанная тетрадь в черной коже. Дневник отца.

Я открыл её только один раз, после похорон. Увидел там не бухгалтерские расчёты, а безумные схемы: тоннели под городом, стрелочки, пометки «зона риска», «резонанс», «точки схода». Тогда я решил, что у него на почве тишины съехала крыша. Закрыл и засунул на верхнюю полку, в самый дальний угол, подальше от глаз и от памяти.

Сейчас эти схемы были единственной картой в terra incognita.

Знак на косяке говорил: «Мы видим тебя. Ты не один». Но это могла быть и ловушка. Приманка для вышедшего из строя механизма, который нужно тихо отремонтировать. Скорбящие в сером не казались мне благодетелями.

Нет. Если и идти к ним, то с позиции силы. С доказательством, что я не просто баг. Я – вирус. А вирусу нужно размножаться. Мне нужны были свидетели. Союзники. Те, кого не стерли. Те, кто, как я, помнит.

Согласно отцовским схемам, самая близкая «точка схода» была в нашем же районе. Старая теплотрасса, запечатанная после Постановления о Полной Акустической Безопасности. Вход – через полуразваленный технический колодец в двух кварталах от дома, за ржавым забором с табличкой «РАДИАЦИЯ. НЕ ВХОДИТЬ».

Радиация была лучшей вывеской «не влезай» для обывателя. Идеальная маскировка.

Я вышел в три ночи. Воздух был колючим, промозглым, пропитанным запахом гниющей листвы и страха. Город спал тем особым, неестественным сном – без храпа, без бормотания, без скрипа кроватей. Сном комы.

Я скользил по теням, как призрак. Мой собственный шелест куртки по брюкам казался оглушительным. Я добрался до забора. Замок висел для вида, цепь была перепилена давно. Отодвинув её с привычным, отточенным бесшумным движением, я проскользнул внутрь.

Колодец пахнул сырой землёй, ржавчиной и временем. Я включил красный фонарик. Луч, как капля крови, выхватил из мрака скобки, уходящие вниз. Я стал спускаться. Металл под ногами прогибался с тихим, пугающе гулким у-у-мпф. Я замирал после каждого шага, прислушиваясь к эху. Оно уходило вглубь и не возвращалось. Хороший знак. Значит, там было пространство.

Внизу оказался туннель. Широкий, высотой в два человеческих роста. Стены были оплетены толстыми, потрескавшимися трубами, некоторые из которых всё ещё дышали едва уловимым теплом. Воздух был другим – тяжелым, спертым, но… живым. Здесь пахло не страхом, а плесенью, металлом и чем-то ещё. Человеческим потом. Копотью. Жизнью вопреки.

Я пошёл на ощупь, сверяясь со схемой. Отец отметил здесь лабиринт, но проложил четкий маршрут красной ручкой. «По главной трубе, 200 шагов, затем левый отвод с маркировкой „СССР-КТ-12“. Там слушать.»

Я считал шаги. Сто девяносто восемь, сто девяносто девять, двести.

Левый отвод был уже. Труба «СССР-КТ-12» оказалась чугунным мастодонтом, покрытым толстым слоем какой-то белой изоляции. Я прислонился к ней ухом, как учил меня отец в детстве, играя в «услышь море».

И я услышал.

Не море. Шёпот.

Он шел по самой трубе, как по проводу. Гулкий, множественный, разрозненный. Обрывки фраз, смешанные в невнятный строй.

«…пайки сегодня хуже, жилы проступают…»

«…говорят, на поверхности новый случай, парень орал на площади…»

«…Серый идёт, готовьте „тихую“…»

«…Лиру не нашли, ищут…»

Моё сердце пропустило удар. Лиру. Это могло быть и не Лика. Но совпадение? В этом городе совпадений не было.

Шёпот был нервным, живым. Это был не просто разговор. Это была сеть. Подполье. Те, кто помнил.

Нужно было найти вход. Я стал ощупывать стену вокруг трубы. И нашел – под слоем грязи и паутины скрывалась почти невидимая щель, очерчивающая квадрат метр на метр. Люк. Я надавил на него. Не поддавался. Осмотрел по периметру – и увидел в углу едва заметное углубление. Вставил палец. Щелкнуло что-то маленькое, пружинное.

Люк отъехал в сторону с тихим скрежетом.

За ним был свет. Теплый, желтый, тусклый. И запах – тушенки, дыма и несвежего тела.

Я замер на пороге, давая глазам привыкнуть.

Передо мной было помещение, выдолбленное, кажется, прямо в грунте. Что-то между бомбоубежищем и коворкингом для затворников. Десяток человек сидели на ящиках, разбирали какие-то приборы, тихо переговаривались. Они были разными: пожилой мужчина с бородой инженера, молодая девушка с острыми, испуганными глазами, двое крепких парней, похожих на рабочих. Все они были нерасчесанными. Не в смысле волос, а в смысле взгляда. В их глазах не было стеклянного спокойствия Ани. Там горело. Тлело. Жило.

Разговор прекратился мгновенно. Все головы повернулись ко мне. Десяток пар глаз, в которых не было ни капли доверия, только холодная оценка и готовность к обороне.

«Кто?» – одно слово, выдохнуть пожилым бородачом. Его шёпот был тихим, но в нём чувствовалась привычная власть.

Я сделал шаг вперёд, оставляя люк открытым за спиной. Ловушка? Пусть. Бежать уже было некуда.

«Меня зовут Артём. Меня… не стерли. Три дня назад Тишь забрала мою девушку. Я её помню. А сегодня мне оставили знак. Ваш знак».

Я вытащил из кармана салфетку, аккуратно развернул её и показал рисунок.

В комнате наступила тишина, еще более глубокая, чем наверху. Потом бородач медленно поднялся. Он подошёл ко мне, не сводя глаз с салфетки. Его пальцы, испачканные машинным маслом, взяли её, будто святыню.

«Круг в разломанном квадрате, – прошептал он. – Знак Памяти. Где ты это взял?»

«Она нарисовала. Лика. За день до исчезновения. Такой же знак я видел на запястье Скорбящей, которая пришла ко мне „успокаивать“».

По комнате пронесся сдавленный вздох. Девушка с острым взглядом вскочила.

«Серые носят наш знак? Это невозможно! Они – они!»

«Возможно, – бородач не отрывал глаз от меня. – Возможно, если среди них есть свои. Засланные. Или… перевербованные. Ты сказал, тебя не стерли. Докажи».

«Что?»

«Расскажи о ней. В деталях. О которых не пишут в базах данных. О которых не знает никто, кроме тебя и её».

Я закрыл глаза. И начал шептать. Не для них. Для себя. Чтобы не забыть.

«У нее было родимое пятно на левой лопатке, в форме крошечной Австралии. Она смеялась над ним. Говорила, что мечтает сбежать туда, где можно кричать. Она нюхала книги. Особенно старые. Глубоко, с закрытыми глазами. Говорила, что у каждой истории свой запах. У „Мастера и Маргариты“ пахнет пылью, перцем и… миндалем. Она боялась голубей. Не просто боялась – панически. После одного случая в детстве. Она хранила в шкатулке билет в кино на наш первый фильм. Мы смотрели ужастик, и она вжалась в меня в первой же страшной сцене. Не отпускала до конца. А после сказала: „Это лучший ужастик в моей жизни“. Она… она ворчала во сне. Тихо, по-кошачьи».

Я открыл глаза. В комнате была абсолютная тишина. Девушка смотрела на меня, и по её щеке скатилась одна-единственная, идеально круглая слеза. Она упала на бетонный пол с едва слышным тьф.

Бородач кивнул, один раз, резко. Его взгляд смягчился на градус.

«Садись, Артём. Ты свой. Значит, система дала сбой. Редко, но случается. Раз в несколько лет. Мы называем таких Выжившими. Тебя зовут Выживший-23».

«Что это значит? Где Лика? Вы сказали «Лиру» ищут…»

«Лиру – одна из наших. Пропала неделю назад. Не из-за крика. Её взяли. Целенаправленно. Серые пришли и увели, будто на допрос. Но она не вернулась. Мы думали, она… сломалась. Выдала знаки. Но если они носят наши знаки…» – он оборвал, его лицо окаменело. «Значит, они не просто стирают. Они отбирают. Забирают живых. Зачем – не знаю. Никто из забранных не возвращался».

Ледяная рука сжала мне горло.

«Значит, она жива?»

«Есть шанс. Пока они не решат, что она… неисправима. Обычно на «исправление» дают неделю. У тебя, выходит, четыре дня».

Четыре дня. Чтобы найти иголку в стоге сена, которым правит тоталитарный режим.

«Что делать?» – мой шёпот сорвался, став хриплым.

Бородач – он представился Львом – обвел взглядом комнату.

«Ты уже начал. Ты закричал на площади. Это было глупо и блестяще. Ты заявил о себе как о погасшем. Теперь они будут искать тебя активнее. Но и другие, такие как мы, услышат. Сигнал подан. Следующий шаг – не просто шуметь. А говорить. Чтобы услышали там».

«Где «там»?»

«Центр Акустического Подавления. ЦАП. Оттуда идёт управление Тишью. Оттуда же, мы подозреваем, идут приказы по «особому изъятию». Все трубы – и физические, и информационные – ведут туда. Там есть база данных. Архив. Если твоя девушка жива, её след будет там».

«Как туда попасть?»

Лёва горько усмехнулся.

«Как мышке в мышеловку. Только с сыром. Ты и есть сыр, Выживший-23. Живое доказательство их несовершенства. Они захотят тебя заполучить для изучения. Надо дать им такую возможность. Контролируемо».

План, который он начал излагать, был безумен. Это была игра в кошки-мышки, где мышь намеренно машет хвостом перед мордой кота, чтобы та повела её в своё логово.

«А знак на моей двери?» – спросил я.

Лёва нахмурился.

«Не наши. Мы не рискуем выходить на поверхность без крайней нужды. Значит, есть третья сторона. Или… – он посмотрел на меня с новым интересом, – …или это была она. Твоя Лика. Если она в их системе и сохранила память… она могла попытаться дать тебе знак. Это было бы… чудом».

Чудо. Единственная валюта, в которой я теперь согласен был вести расчёт.

Мне дали угол в подземелье. Ящурку воды и кусок безвкусного питательного концентрата. Я сидел, прислонившись к теплой трубе, и слушал шепот города, текущий по металлическим жилам.

Где-то там, в этих бетонных корнях, возможно, была она. Живая. Помнящая. Борющаяся.

Я достал из рюкзака резинку от ее носка. Зажал в кулаке. Боль была острой и ясной. Она не давала уснуть. Не давала сдаться.

«Держись, – прошептал я в темноту, обращаясь к трубе, к городу, к ней. – Я уже в пути. Я теперь не просто помню».

Я почти услышал ответ. Не звуком. Ощущением. Тонкой, как паутина, нитью, натянутой в пространстве тишины.

«Я знаю», – будто донеслось эхо.

И тогда я впервые за три дня… почти улыбнулся.

Потому что игра только начиналась. А у меня наконец-то появилась команда. И цель, яркая, как красный луч фонаря в кромешной тьме.

Найти ЦАП. Войти в логово. И вывести ее на свет. Громко.