Читать книгу Круг в квадрате - - Страница 4

План Левы был из разряда «гениально-самоубийственных». Суть: позволить себя поймать, но на наших условиях. В мою плоть, прямо над ключицей, вживили крошечный транспондер – не электронный (его бы сразу запеленговали), а акустический. «Костяной резонатор», как назвал его Лева, ковыряясь в приборе, похожем на паяльник из кошмаров. Принцип прост: если с силой сжать зубы, он издает высокочастотный писк, неслышный человеку, но отлично ловимый нашими модифицированными приёмниками в радиусе километра. Маячок «SOS», вызов на помощь. Или сигнал «я на месте».

«Работает на разности потенциалов в костной ткани. Гениальная штука моего учителя, – бормотал Лева, прилаживая к моей коже холодный металлический наконечник. Болело, как от глубокого укуса. – Его стерли за такие игрушки. Но схему я запомнил. Рассчитывай силу. Сильный укус – тревога. Лёгкое сжатие – маркер позиции. Не путай».

Я кивнул, стараясь не скрипеть зубами от боли. Вживление было лишь частью подготовки. Второй частью был я сам. Мне нужно было выйти на поверхность и стать приманкой – достаточно заметной, чтобы на меня обратили внимание Серые, но не настолько опасной, чтобы они применили летальную силу на месте.

Моим «нарядом» стала одежда, которую я носил в день исчезновения Лики – серая толстовка и тёмные джинсы. Психологический якорь для возможных свидетелей из системы. В карман положили «легенду» – распечатку с безумными, на первый взгляд, схемами городских коммуникаций (без отметок наших убежищ) и обрывок моей же тетради с надписью «ПОМНЮ ВСЕХ» и списком из двадцати случайных имён, половина из которых были вымышленными. Должно было сложиться впечатление параноика-одиночки, который что-то действительно знает, но еще не представляет полной картины. Такую дичь Серые предпочитали забирать для «углубленного изучения», а не стирать на месте.

Саша, один из крепких парней, отвечал за оперативное прикрытие. Он должен был следить за моим продвижением по крышам и вентиляционным шахтам, оставаясь невидимым теневым хвостом. Его задача – не вмешиваться, а лишь фиксировать маршрут, по которому меня повезут, если возьмут.

Девушку с острыми глазами звали Ира. Она молча вручила мне перед выходом маленький, плоский, отполированный до блеска камешек – обсидиан.

«На удачу, – её шёпот был едва слышен даже в тишине убежища. – И… на память. Чтобы помнил, за кем идешь».

Я сжал камень в ладони. Он был холодным и невероятно гладким. Как капля застывшей тишины.

Выход назначили на «час пик тишины» – 18:00, когда люди толпами возвращались с работы, погруженные в свои мысли и усталость, наименее внимательные к окружающему миру. Шум толпы (вернее, его почти неслышный аналог – шелест шагов, шуршание одежды) был лучшим камуфляжем для одного лишнего человека.

Я вышел из люка канализационного коллектора в полукилометре от нашей «норы». Воздух поверхности ударил в лицо холодом и странной стерильностью после спертой атмосферы подземелья. Я влился в поток людей, текущий по тротуару, как кровь по артерии. Мы все двигались в одном направлении, плечом к плечу, но каждый – в своём звуко непроницаемом коконе одиночества.

Маршрут был продуман: я должен был дойти до Парка Отдыха (бывшего Парка Тишины), сесть на скамейку у центрального фонтана (давно отключенного, чтобы не булькал) и начать… вести записи. Открыто. В той самой тетради.

Скамейка была на виду, но в относительной удаленности от основных аллей. Идеальная сцена. Я сел, положил рюкзак рядом, достал тетрадь и ручку. И начал писать. Не просто каракули. Я выводил имена из списка, соединял их стрелочками, рисовал те самые знаки – круги в разломанных квадратах. Периодически я останавливался, поднимал голову и пристально смотрел на прохожих, будто сверяя их лица со своим списком. Я играл роль не просто сумасшедшего, а опасно осведомленного сумасшедшего.

Прошло пятнадцать минут. Полчаса. Люди проходили мимо, бросая на меня короткие, брезгливые взгляды, и ускоряли шаг. Система не реагировала. Начинала подкрадываться мысль, что план провалился. Что я просто зря рискую, сидя на холодном бетоне.

И тогда я решился на эскалацию.

Я отложил тетрадь, достал из кармана обсидиановый камень, положил его на ладонь и стал просто смотреть на него. А потом начал говорить с ним. Не шёпотом. Шепотом с придыханием, с перепадами тона, который в тишине звучал так же ярко, как крик.

«…видишь, вот здесь, в углу, трещинка. Как карта того туннеля. Помнишь? Мы спускались там. Было страшно. Но ты держала мою руку…»

Я говорил бессвязные, отрывочные вещи, вплетая в них реальные детали из прошлого с Ликой и откровенный бред. Я создавал звуковой портрет безумия, которое могло быть чем угодно – от горя до прорыва в памяти.

Сработало.

Сначала просто исчезли люди. Аллея опустела за минуту, будто по невидимому сигналу. Потом пришла настоящая тишина. Та, что предшествует Тиши. Воздух стал густым, давящим. И замигал свет – не белый, а желтый, предупредительный, из скрытых прожекторов на столбах. Стандартный протокол изоляции зоны.

Из-за деревьев, откуда я их совсем не ждал, вышли двое. Не в серых комбинезонах Скорбящих. В черной, облегающей, тактической форме с матовыми, поглощающими свет вставками. Шлемы с затемненными стеклами. На плече – шеврон в виде стилизованного уха с перечеркнутым звуковой волной. Оперирующая группа ЦАП. Элита.

Значит, Лева был прав. Мной заинтересовались на самом верху. Не районные Скорбящие, а спецы из центра.

Они двигались бесшумно, синхронно, как единый организм. Не бежали, а скользили. У одного в руках был прибор, похожий на планшет, другой держал что-то, напоминающее шприц-пистолет, но большего калибра.

Я не стал делать резких движений. Просто поднял на них взгляд, не прекращая бормотать. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Вот оно. Ловушка захлопывается.

«Гражданин, – голос из динамика шлема был механическим, лишенным пола и интонации. – Вы нарушаете акустический режим. Прекратите звукоизвлечение и сохраняйте неподвижность для процедуры сопровождения».

Я притворно вздрогнул, зажал тетрадь к груди.

«Не подходите! Я… я всё помню! Я всех вас записал!» – мой голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Идеально.

Чёрные фигуры обменялись едва заметными кивками. Человек с прибором щелкнул чем-то. Я почувствовал легкий укол в шею, будто укус комара. Транквилизатор. Быстрый, не дающий возможности среагировать.

Мир поплыл. Звуки (мое собственное дыхание, шуршание одежды) стали отдаленными, ватными. Я искусственно расширил глаза, изобразил панический испуг и попытался встать – мои ноги подкосились, и я грузно осел на скамейку. Последнее, что я увидел перед тем, как веки стали свинцовыми, – как один из оперативников бережно, почти что с почтением, поднял с земли мой обсидиановый камень, рассмотрел его и положил в герметичный контейнер.

Они забрали мой талисман.

Мысль была обречённой и странно спокойной. Я позволил темноте накрыть меня с головой, но перед самым отключением – легко, едва ощутимо сжал челюсти.

Маркер позиции поставлен. Я в игре.

Пробуждение было похоже на медленное всплытие со дна смоляного озера. Сначала пришло сознание собственного тела: я лежал на чем-то жестком и холодном, руки и ноги были зафиксированы мягкими, но неразрывными ремнями. Потом – звуки. Не тишина. Гул. Низкочастотный, едва уловимый гул работающей где-то далеко техники. И запахи. Антисептик. Озон. Стерильность, доведенная до абсолюта.

Я открыл глаза. Потолок. Белый, матовый, без единой трещины или светильника, но равномерно светящийся сам по себе. Я повернул голову – движение далось с трудом, мышцы были вялыми. Я был в камере. Не тюремной, а… медицинской, и лабораторной. Стены такие же белые. В углу – койка без матраса. В другом углу – слив и унитаз без бачка. Ни окон, ни дверей. Точнее, дверь была – идеально подогнанная к стене металлическая пластина без ручки и замочной скважины.

На мне была легкая хлопковая одежда серого цвета. Мои вещи исчезли.

Я попробовал пошевелиться. Ремни не давали сесть. Тогда я просто лёг и начал слушать. Слушать по-настоящему. Гул был не монотонным. В нём были едва уловимые перепады, ритм. Как дыхание огромного зверя. ЦАП. Центр Акустического Подавления. Я внутри.

Прошло время. Минута? Час? Без часов, без смены света это было невозможно определить. Внезапно гул чуть изменил тональность, и часть стены… отошла. Бесшумно сдвинулась в сторону, образовав проём. В камеру вошли двое.

Первый – мужчина лет пятидесяти, в белом лабораторном халате, с худым, интеллигентным лицом и усталыми глазами за очками в тонкой металлической оправе. У него была табличка на груди, но с моей позиции я не мог разобрать имя.

Второй… была она. Женщина-Скорбящий. Та самая, с нашего первого «визита». В сером комбинезоне, но теперь без перчаток. На её запястье, чуть ниже манжеты, я снова увидел татуировку. Круг в разломанном квадрате. Она смотрела на меня не с сочувствием, а с холодным, аналитическим интересом.

«Выживший-двадцать-три, – голос учёного был тихим, спокойным, почти дружелюбным. Он подошёл ближе. – Добро пожаловать в ЦАП. Меня зовут доктор Кир. Это – инспектор Вэй. Мы рады, что вы с нами».

Я молчал, просто глядя на него.

«Не хотите говорить? Понимаю. Шок. Дезориентация. Это нормально. Давайте я расскажу, где вы. Вы – в самом безопасном месте на Земле. Здесь нет тишины. Здесь есть… гармония. Контролируемая акустическая среда. Мы изучаем такие феномены, как вы. Сбои в системе стирания. Вы – редкий экземпляр. Ценный».

«Где… Лика?» – мои губы едва шевельнулись, голос был хриплым от неиспользования и транквилизатора.

Доктор Кир и инспектор Вэй переглянулись.

«Интересно. Персонализированная привязка. Обычно выжившие скулят о «несправедливости» или «всем, кого забрали». Вы ищете конкретное имя. Это уже прогресс».

«Где она?» – я попытался приподняться, но ремни впились в кожу.

«В безопасности, – ответила вдруг Вэй. Её голос был низким, мелодичным, и в нём не было ни капли той казённости, что была в квартире. – Как и вы. Просто в другом… отделении».

Моё сердце бешено заколотилось. Они подтвердили. Она жива.

«Хочу ее видеть».

«Всё в своё время, – сказал доктор Кир. – Сначала нам нужно понять вас. Как работает ваш мозг. Почему барьер не сработал. Это поможет нам усовершенствовать систему. Сделать её… гуманнее. Возможно, даже вернуть некоторых. Избранных».

Он говорил так убедительно, что на секунду я почти поверил. Почти. Но я видел его глаза. В них не было сострадания. Был голод исследователя, нашедший уникальный образец.

«Вы отдохните, – сказал Кир. – Мы начнем завтра. Пока – наблюдаем».

Он кивнул Вэй, и они повернулись к выходу. Но перед тем, как переступить порог, инспектор Вэй обернулась. Она посмотрела прямо на меня. И её пальцы, лежавшие вдоль шва, зашевелились. Быстро, почти незаметно. Она не сделала знак. Она… написала что-то в воздухе. Одним пальцем.

Я не разобрал. Но это было движение. Сообщение.

Дверь бесшумно закрылась, оставив меня в гудящей белизне. Я лежал, глядя в светящийся потолок, и повторял в уме ее движение. Палец, ведущий невидимую линию. Что это было? Буква? Цифра?

Я сжал челюсти – лёгкое, едва заметное для стороннего наблюдателя, но достаточное для маячка. Маркер позиции подтверждён. Я внутри. Она жива. И у меня внутри системы есть… кто? Союзник? Провокатор?

План работал. Я был в логове зверя. Теперь оставалось самое сложное: выжить в нём, найти ее и взорвать это гудящее сердце тишины изнутри.

Но для этого мне сначала предстояло стать подопытным кроликом для доктора Кира. И сыграть эту роль так, чтобы он захотел показать мне свою самую ценную коллекцию.

Коллекцию не погасших.

Коллекцию, в которой была она.