Читать книгу Книга 5. Следствие ведут духи. Список первых - - Страница 7

Звонок в дверь прозвучал так, будто в подъезде кто-то решил сыграть на нервах короткую пьесу: «Тук-тук, а дальше живи как хочешь».

Глазок показал Олесю. В шарфе до глаз, с сумкой, которая обычно бывает у людей, собравшихся или в командировку, или в побег. Она стояла не как гостья, а как человек, который пришёл работать. И сразу стало ясно: спокойная городская квартира сейчас будет похоже на штаб. Хоть и без карты на стене.

– Ты чего так быстро? – вырвалось, едва дверь открылась.

– А что тянуть, – сказала Олеся и тут же шагнула внутрь, будто боялась, что её передумают пускать. – Тётя Настасья сказала: собирайся. Я и собралась.

Сумка шлёпнулась на коврик. Снег с её сапог растаял в подъезде, но холод она принесла всё равно – не с улицы. Такой холод приходит с чужими новостями.

Олеся сняла шапку, тряхнула волосами и оглядела прихожую так внимательно, будто искала вешалку для тревоги.

– Нормально ты устроилась, – сказала она и кивнула на аккуратный шкаф. – Город, значит. Всё ровненько, чистенько… – она запнулась, быстро исправилась, – всё аккуратно. А всё равно как-то неуютно. Не по-человечески.

– Это у нас тут так, – сказала я и удивилась, как легко получилось «я». Слово вышло само, потому что оправдываться пришлось именно за свою коробку- квартиру.

Олеся повернулась ко мне и прищурилась.

– Ты не отговаривайся. Лучше рассказывай. Про свет, про тень, про приз.

Вот это «про приз» прозвучало так, будто речь о разбитом блюдце, а не о вечерней церемонии. И стало чуть легче: когда Олеся так говорит, значит, она уже внутри истории. А там, где внутри, там меньше страшно.

На кухне она устроилась сразу: поставила чайник, достала из сумки какие-то деревенские пакеты, будто привезла с собой не только вещи, но и привычку жить «с запасом».

– Тётя Настасья сказала, ты не спала, – произнесла она, не поднимая глаз. – Скажи честно, сильно трусила?

– Не сильно, – ответила. – Так… неприятно.

– Угу, – кивнула Олеся. – «Неприятно» – это у тебя, когда уже страшно, но взрослость мешает признаться.

Она не язвила. У неё это было заботой: поддеть – значит, убедиться, что человек живой.

На стол лег пакет с осколком. Вчера он был спрятан, сегодня уже требовал, чтобы на него смотрели. Олеся заметила движение и сразу насторожилась.

– Это оно? – тихо спросила.

Пакет раскрылся. Платок развернулся. Осколок блеснул в свете лампы, как маленькая беда. Ниточка лежала рядом – светлая, почти невидимая.

Олеся потянулась пальцем, но остановилась на полпути.

– Режет?

– Может, – сказала я. – Лучше не трогай.

– Слушаюсь, – фыркнула она. – Смотри-ка, город тебя уже научил осторожности.

Она наклонилась ближе, прищурилась, будто в глазу у неё спряталась лупа.

– Нитка, – сказала наконец. – И грязь была, да?

– Была. Не такая, как в зале.

– Конечно не такая, – уверенно сказала Олеся. – Там всё полируют, как зубы перед свиданием. А это… – она не договорила и вдруг подняла глаза. – Ты понимаешь, что это уже не «ой, привиделось»?

Понимание было. Только оно не радовало.

– Потому и позвонила тётя Настасья, – сказала я и кивнула на телефон. – Она… помнит.

Олеся глянула на экран, будто могла там увидеть, кто именно что помнит.

– Давай её на видео, – сказала она. – Раз уж город, так пусть будет «современно». А то тётя Настасья по телефону любит загадками. И потом скажет: «Я же говорила». А что говорила – не докажешь.

– Она сейчас может не взять, – попыталась возразить осторожность.

– Возьмёт, – отрезала Олеся и уже нажала вызов.

Гудки шли недолго. На экране появилась Настасья Петровна. С платком на голове, как всегда. Лицо близко, будто она сама к телефону наклонилась и проверяет, кто там в городе живёт и не зазнался ли.

– О, – сказала она без приветствия. – Приехала?

– Приехала, – ответила Олеся и улыбнулась так, что даже экран потеплел. – Тётя Настасья, мы тут. Вера тут. Осколок тут. Нитка тут. А книга где?

Настасья Петровна посмотрела строго. Потом вздохнула.

– Книга, – повторила она. – Вот ты, Олеся, как была прямая, так и осталась. Вопросом в лоб.

– А иначе не понимаю, – спокойно сказала Олеся. – В лоб лучше доходит.

– Доходит, – буркнула Настасья Петровна. – Только не всегда туда, куда надо.

Она перевела взгляд на меня. В этот момент захотелось не смотреть в экран. Но взгляд сам держался.

– Вера, – сказала тётя Настасья. – Покажи.

Пакет с осколком поднялся к камере. Свет на стекле дрогнул, и осколок снова выглядел не маленьким, а важным. Ниточка чуть приподнялась от воздуха – как живая.

Настасья Петровна прищурилась.

– Похоже, – сказала она. – Очень похоже.

– На что? – спросила Олеся.

– На то, что было тогда, – ответила Настасья Петровна и не уточнила. Она умела не уточнять так, что уточнять становилось страшно.

Олеся подалась ближе к камере.

– Тётя, давай без «тогда». Конкретно. Книга какая?

Настасья Петровна тяжело вздохнула, будто достала из груди мешок и поставила его рядом.

– У нас в семье была Книга почёта, – сказала она. – Не городская, не официальная. Домашняя. Толстая, в кожаном переплёте. Туда записывали не награды, а людей. Кто родился, кто ушёл в город, кто вернулся, кто… – она замолчала и пошевелила губами, словно слово не хотело выходить. – Кто пропал.

Слово «пропал» повисло в кухне, как дым. В городе его слышишь редко. В деревне чаще. В деревне люди исчезают проще – как будто дорога уносит. А в городе обычно «уехал», «не отвечает», «переехал». Город любит делать вид, что никто не пропадает.

– И эту книгу увезли? – спросила Олеся, не давая паузе стать слишком тяжёлой.

Настасья Петровна кивнула.

– Увезли. На выставку. Тогда такое было модно: фольклор, традиции, семейные реликвии. Приезжали из города, улыбались, как будто добрые, – она сморщилась. – Под бумажку. Всё по закону.

– Под какую бумажку? – быстро спросила Олеся.

Настасья Петровна подняла палец, будто предупреждала: не перебивать, сейчас важное.

– Временная выдача, – сказала она. – Так называлось. «На экспонирование». В городе. В учреждение.

Слово «учреждение» прозвучало у неё как «капкан». И это было похоже на правду.

– Какое учреждение? – спросила я. Вопрос вышел тихо, но тётка услышала сразу.

Она посмотрела в сторону, будто рядом у неё лежит что-то, что не хочется показывать в камеру.

– Дом культуры… нет, не дом, – поправилась она. – Тогда это называлось иначе. Там ещё табличка была: «краеведческий». В городе.

– Музей? – уточнила Олеся.

– Музей, – кивнула Настасья Петровна. – Или при музее. Они там любят «при». Чтобы ответственность тоже была «при».

Олеся хмыкнула. У неё юмор всегда шёл рядом с злостью.

– И не вернули? – спросила она.

– Не вернули, – ответила Настасья Петровна. – Сначала говорили: «подождите, ещё неделя». Потом: «у нас переезд». Потом: «у нас ремонт». Потом: «а вы уверены, что отдавали?» – она стиснула губы. – А потом Пелагея умерла. И стало не до книги. И в доме… – тётка замолчала, – решили, что так, наверное, надо. Что не стоит трогать.