Читать книгу Черная ель - Группа авторов - Страница 3

Сон был вязким, тяжелым, как черная патока.Ей снился лес. Но не тот, солнечный и приветливый, каким она помнила его из детства.Ей снился Лес-Лабиринт. Деревья стояли так плотно, что между ними не протиснулся бы и ребенок. Ветви сплетались наверху в мертвый купол, закрывая небо. Снег под ногами был не белым, а серым, словно смешанным с пеплом сожженных деревень.Она стояла на поляне. А перед ней, на пригорке, возвышалась Чёрная Ель.Дерево было мертвым, но живым. Кора облезла, обнажая черную, маслянистую, словно гниющую древесину. Ветви напоминали скрюченные руки, умоляющие о пощаде или грозящие небесам.Корни Ели, похожие на узловатые вены, вздувались и шевелились в земле. Они пульсировали в такт медленному, подземному сердцебиению.И из-под корней, из черной, бездонной норы, на неё смотрели два желтых глаза. Без зрачков.«Вернулась…» – прошелестел голос. Это был не голос человека. Это был скрип сухой ветки на ветру, шуршание опавших листьев, хруст мелких костей. – «Кровь пришла… Кровь сладкая… Открой дверь, Оля. Мы ждем. Мы голодны».

Ольга проснулась от резкого толчка. Она едва не упала с полки, судорожно вцепившись в металлический ограничитель. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах. Футболка прилипла к спине от ледяного пота.Поезд тормозил. В вагоне было темно, горел только тусклый дежурный свет. Пассажиры спали, наполняя воздух храпом, сопением и бормотанием.За окном была непроглядная, глухая ночь. И станция.– Станция Северная! Стоянка две минуты! – прохрипела проводница, проходя по коридору и зевая. – Кому на выход – поторапливайтесь!

Ольге нужно было выходить.Она спрыгнула вниз, на негнущихся ногах. Накинула пуховик, схватила рюкзак.Тамбур встретил её холодом и запахом табака. Дверь открылась с шипением, впуская внутрь облако морозного пара.Ольга шагнула на платформу.Поезд, лязгнув сцепками, тронулся почти сразу. Через минуту его красные хвостовые огни растворились в темноте, оставив её одну на краю мира.

Платформа была плохо расчищена. Единственный фонарь над зданием вокзала мигал, отбрасывая дерганые, болезненные тени. Вокруг был лес. Бесконечный, зимний северный лес.Ветра здесь не было. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, звенящий и ледяной. Минус двадцать пять, не меньше. При каждом вдохе в носу слипались волоски.

Ольге нужно было пересесть на автобус до Сосновки. Но на площади перед старым деревянным вокзалом не было ни души. Ни таксистов, ни маршруток. Окна вокзала были темны.Только у закрытого ларька «Шаурма 24», занесенного снегом по крышу, стоял старый, побитый жизнью «ПАЗик». Его двигатель работал, выплевывая в морозный воздух клубы сизого дыма.На водительском месте, приоткрыв дверь, курил человек.Ольга подошла ближе, скрипя снегом. Огонек папиросы осветил лицо мужчины. Глубокие морщины, щетина, выцветшие, слезящиеся от дыма глаза.Она узнала его.– Степан Ильич?

Мужик вздрогнул всем телом, выронив папиросу в снег. Он всмотрелся в её лицо, прищурившись, словно ожидая увидеть призрака.– Олька? Морозова? – голос его прозвучал хрипло, недоверчиво, с ноткой испуга. – Ты откуда здесь, в такую пору? Тебя ж лет пять не было.– Пять лет, – кивнула Ольга, поправляя лямку рюкзака. – Здравствуйте, Степан Ильич. Домой еду. В Сосновку.

При слове «Сосновка» лицо водителя изменилось. Если до этого он выглядел просто удивленным и уставшим, то теперь на его лице проступил страх. Животный, первобытный страх человека, который знает то, чего не следует знать.Он сплюнул на снег и яростно, с остервенением затоптал окурок валенком.– В Сосновку, значит… – пробормотал он. – Не вовремя ты, девка. Ох, не вовремя.– Почему? Автобус же туда ходит? По расписанию, в четыре утра.– Расписание… – Степан Ильич горько, лающе усмехнулся. – Расписание для людей писано. А там теперь нелюди правят. Я туда не поеду.– Как не поедете? – Ольга опешила. – Мне до дома еще пятнадцать километров! Ночь на дворе! Я замерзну!– До поворота доброшу, – буркнул он, отводя глаза. – Там три километра лесом останется. А в саму деревню – нет. Ни за какие деньги. Хоть озолоти.– Степан Ильич, вы же меня с детства знаете! Я с бабушкой к вам ездила за ягодами! Что случилось-то?

Водитель посмотрел на неё. В его глазах была мольба и обреченность.– Солнце село, Оля. Понимаешь? Солнце село. В вашу Сосновку нынче после заката только умалишенные суются. Или те, кого Они зовут. Ты не слышала? Пропал Мишка-тракторист месяц назад. Нашли его потом. На просеке.– И что? Замерз? Пьяный был?– Если бы, – Степан Ильич перекрестился дрожащей рукой. – Разорвали его. Но не звери. Звери мясо едят, кости грызут. А там… будто выпили его. Кожа да кости остались, как пустой мешок. И лицо… улыбался он. Страшно так улыбался, широко. Садись, коль приехала. До поворота довезу. Но в деревню не сунусь. И не проси.

Ольга залезла в холодный салон. Автобус пах бензином, старой кожей и табаком «Прима».Они ехали молча. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, которые казались бесконечной тюремной решеткой, мелькающей за окном.Ольге чудилось, что за деревьями кто-то бежит. Параллельно автобусу. В глубине леса мелькали длинные, изломанные тени. Слишком быстрые для волка. Слишком крупные для человека. Они не отставали, словно сопровождая свою добычу.

– Приехали, – Степан Ильич резко, до скрежета тормозов, остановил машину.Автобус встал у покосившегося, изъеденного короедом указателя «Сосновка – 3 км». Дорога, уходящая в лес, была нечищеной, лишь две глубокие колеи от лесовоза уходили во тьму.Водитель открыл дверь, впуская холод.– Выходи. И послушай старого дурака, Олька.Он обернулся к ней, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Его лицо в свете приборной панели казалось маской мертвеца.– Не открывай никому после полуночи. Слышишь? Даже если голос знакомый будет. Особенно если знакомый. Они голоса крадут, как сороки блестяшки. И зеркала… завесь зеркала, девка. Не дай им смотреть на тебя.– Спасибо, Степан Ильич. Берегите себя.

Ольга спрыгнула в сугроб. Дверь захлопнулась с лязгом, похожим на выстрел. Автобус развернулся, буксуя и ревя мотором, и рванул прочь, словно спасаясь от пожара.Красные габаритные огни исчезли за поворотом через пару секунд.Она осталась одна.Тишина навалилась на неё, как тяжелая, мокрая вата. Здесь не было гула города, не было шума поезда. Только скрип деревьев от мороза.И шёпот.

Ольга резко обернулась, едва не выронив фонарик.Справа, из чащи, донесся голос. Звонкий, веселый, до боли знакомый.– Оль! Шапку поправь, уши отморозишь!Голос Марины. Точно такой же, как в баре. С той же интонацией, с тем же легким смешком.– Марин? – прошептала Ольга, делая шаг к лесу. – Ты здесь?Луч фонаря выхватил только тьму и черные стволы елей.– Попра-а-авь… попра-а-авь… – голос повторился, но теперь он звучал иначе. Он растягивался, искажался, словно проигрывался на старой, жёваной магнитной ленте. Он вибрировал. Он удалялся вглубь чащи, маня за собой.– Иди сюда, Оля… Здесь тепло… Мы согреем…

У Ольги волосы встали дыбом под шапкой. Холодная волна ужаса прокатилась от затылка до пяток.«Марина в Москве. Это невозможно. Это эхо. Или птица-пересмешник. Или…»Она вспомнила слова Степана Ильича: «Они голоса крадут».Ольга развернулась спиной к лесу, включила фонарик на полную мощность и пошла по дороге. Быстро. Почти бегом.Она не оборачивалась.Хотя спиной, лопатками, всей кожей чувствовала: из леса на неё смотрят. И тот, кто смотрит, улыбается той самой широкой улыбкой мертвеца.