Читать книгу Юность - - Страница 8

Я забежала домой, запыхавшись. Дверь захлопнула за спиной, и я прислонилась к ней лбом, пытаясь отдышаться и загнать обратно ком, подступивший к горлу.

– Ласточка, ты что, бежала? – раздался с кухни мамин голос, встревоженный.

– Всё хорошо! – выкрикнула я слишком громко и бросилась вверх по лестнице, в свою комнату, не давая ей возможности задать ещё вопросы.

В безопасности четырёх стен я наконец рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладное одеяло. Запах стирального порошка и домашнего уюта, обычно такой успокаивающий, сейчас казался издевкой. Какой уют? Какой покой? Всё перевернулось с ног на голову.

Я лежала, и перед глазами снова и снова проигрывалась сцена в кладовке. Его снятые очки. Прямой, не моргающий взгляд. И эти слова, сказанные с такой же лёгкостью, с какой можно было бы сказать «передай соль».

Свидание.

Слово обжигало изнутри, как глоток чего-то слишком крепкого и непривычного. Оно не вписывалось. Ни во что. Вчера он был загадочной, пугающей угрозой. Сегодня утром – назойливым, высокомерным контролёром. А теперь… потенциальным парнем на свидании? Мой мозг отказывался складывать эти картинки в одно целое.

Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым: растрёпанные каштановые хвостики, один всё ещё сидел выше, бледное лицо, слишком широко открытые серые глаза, в которых читалась паника. «Ты выглядишь неприемлемо», – сказал он утром. А через несколько часов пригласил эту же самую «неприемлемую» версию меня куда-то.

Что он такого увидел? Это же не комплимент. Он не сказал «ты милая» или «мне нравится что-то». Он просто… выделил меня из общего списка по неким, только ему понятным параметром. И самое ужасное – это работало. Не так, как должно было бы, не так, как в книгах. Не было трепета и смущения. Был шок, замешательство, даже испуг.

Я потянулась к тумбочке и вытащила из-под груды бумаг ту самую синюю рукописную книгу о созвездиях. Раскрыла её. «Малая Медведица: её часто не замечают, глядя на яркую Большую. Но именно она указывает путь. Иногда нужно быть маленькой и неяркой, чтобы стать самой важной». Маленькой и неяркой… Указывающей путь… Кому? Ему? Он что, видел во мне какой-то свой личный путеводный маяк? От этой мысли стало не по себе.

Швырнула книгу обратно на тумбочку. Она приземлилась рядом с биноклем. Мысль о том, чтобы пойти в субботу, всё ещё вызывала леденящий ужас. Но теперь к ужасу примешивалось нечто новое – острое, режущее любопытство. К тому, что скрывается за этим безупречным, ледяным фасадом. Что он скажет, когда мы останемся одни в ночной тишине? Будет ли он всё так же говорить отрывками из устава? Или его голос изменится, как изменился сегодня на лестнице, когда он спросил «можем ли мы поговорить»?

Я села на пол, обхватив колени. Аманда была в ярости и растерянности. Юма – в недоумении. Они готовились к битве с монстром, а монстр внезапно предложил чаю. Я их подвела. Сорвала их план, оставив в полном неведении.

Достала телефон. На экране – несколько пропущенных звонков от Аманды и одно сообщение от Лизи: «Ев, ты жива? Отзовись. Волнуюсь.»

Я не была готова ни с кем говорить. Закрыла глаза, прижав ладони к векам, пытаясь выдавить из головы весь этот хаос. Но он не уходил.

Пятница и суббота прошли в странном, густом тумане. Я пробыла дома, запершись в своей комнате, как в коконе. Мир за окном – шум машин, голоса людей, даже привычный путь до школы – казался чем-то далёким и нереальным.

Мама, видя моё состояние – бледность, отсутствующий взгляд, полную потерю аппетита, – даже не стала спрашивать. Она просто положила прохладную ладонь мне на лоб, внимательно посмотрела в глаза, в которых, наверное, читалась целая буря, и тихо сказала: «Не надо сегодня никуда идти». Мама позвонила в школу, сообщив, что я приболела. Никаких лишних вопросов.

Я не собиралась идти в обсерваторию. Это решение созрело где-то в глубине, холодное и твёрдое. Всё, что происходило, вышло за рамки. Даже если за всем этим стояло неуклюжее приглашение, способ, которым оно было доставлено, перечёркивал всё. Хватать за руку, следить, запугивать загадками, а потом просто заявить о своём намерении… Нет. Как бы ни било по самолюбию это странное внимание, как бы ни щекотало любопытство, чувство самосохранения и простого человеческого достоинства оказалось сильнее.

Я не общалась с друзьями. Телефон лежал в ящике стола на беззвучном режиме. Конечно видела, как экран периодически загорался: настойчивые вызовы Аманды, осторожные сообщения от Юмы, обеспокоенные длинные голосовые от Лизи. Я не могла ответить. Что им сказать? «Извините, ваш план по борьбе с чудовищем отменяется, потому что чудовище, кажется, не такое уж плохое, а я сижу дома и не знаю, что чувствую»? Это звучало бы как предательство – и по отношению к их готовности меня защитить, и по отношению к самой себе.

Вместо этого я провалилась в тишину. Спала урывками, просыпаясь от снов, где смешивались синеватый свет обсерватории и тёплая рука незнакомца из второго сна. Читала, но слова не цеплялись, пролетая сквозь сознание. Смотрела в окно, где сменился день, наступил вечер пятницы, потом рассвет субботы. Время текло медленно.

Наступила суббота. Вечер. Я сидела на подоконнике в темноте, обняв колени, и смотрела, как на небе одна за другой загораются звёзды. Где-то там была та самая «Ящерица». И старая обсерватория. И он, наверное, уже там. Ждёт. Смотрит на часы. Его безупречное лицо, наверное, оставалось таким же невозмутимым, но, может быть, в уголке глаза дрогнула бы тончайшая сетка разочарования? Или облегчения, что непредсказуемый фактор «Ева Кейн» наконец устранён из уравнения?

Мысль о том, что он стоит там один в пустой, холодной башне, почему-то вызывала не злорадство, а странную, щемящую грусть. Как будто я прервала какой-то важный, хоть и пугающий, эксперимент. Как будто мы оба что-то потеряли – он свой контроль и свою загадку, а я… возможность узнать, чем бы всё это кончилось.

Но я не сдвинулась с места. Осталась сидеть на подоконнике, маленькая и неяркая, как та самая Малая Медведица, которая в этот раз указала путь не вперёд, к звёздам, а назад – к себе. К безопасности четырёх стен, к тишине, к необходимости всё это как-то переварить.

Где-то далеко пробили часы, возвещая полночь. Свидание, которого не было, началось и закончилось в один и тот же миг. В пустой обсерватории и в моей переполненной тяжёлыми мыслями комнате. И в горле снова встал комок – на этот раз от чего-то, похожего на сожаление. Или на понимание, что какой бы путь я ни выбрала, он будет непростым.

Воскресное утро застало меня с тяжёлой, будто налитой свинцом, головой. Сны снова были беспокойными и тревожными: в них я брела по тёмному полю к обсерватории, но дверь в неё была заварена наглухо, а с неба вместо звёзд сыпались обрывки странных фраз и смех Аманды, полный обиды.

Я проснулась с чётким, неожиданным даже для самой себя, решением. Оно пришло не как озарение, а как простая, бытовая необходимость – вырваться из этого замкнутого круга мыслей и бездействия. И в голове всплыло то самое, почти забытое за неделей сумасшествия, – кафе «Под старым фонарём». Свидания вслепую.

Было жалко. Жалко потраченных Амандой усилий, её азарта, тех мест, на которые она нас записала и которые теперь, скорее всего, пропадут. Эта мысль ущипнула сильнее, чем страх. Мне вдруг дико захотелось сделать что-то нормальное. Что-то из той, старой жизни, где были простые, понятные страхи: боязнь показаться глупой, сказать что-то не то.

И я пошла. Сама. Не сказав никому.

Кафе оказалось маленьким и уютным, пахло кофе, корицей и старой древесиной. Внутри царил приглушённый свет, на столах горели свечи в стеклянных колпаках, а большинство посетителей действительно носили лёгкие, полупрозрачные маски – бархатные, перьевые, кружевные. Зрелище было одновременно волшебным и немного нелепым.

Моё сердце бешено колотилось, когда я подошла к стойке администратора – милой девушке в маске в форме крыльев бабочки.

– Здравствуйте, у меня, кажется, была запись… от имени Аманды Рош, – пролепетала я.

Девушка провела пальцем по списку на планшете, улыбнулась.

– А, да! На двоих. Но ваша подруга не пришла. Место свободно. Хотите попробовать? Правила просты: маска, номер столика, полчаса общения. Если понравится – можете снять маски и продолжить. Если нет – вежливо поблагодарить и уйти.

Я колебалась всего секунду. Потом кивнула. Мне выдали лёгкую маску из чёрного кружева с бархатными завязками и проводили к маленькому столику в дальнем углу, задрапированному тёмной тканью. За ним уже сидел кто-то. Мужской силуэт. В маске, изображавшей морду лиса – хитрую, с острыми ушками.

Я села, чувствуя, как под маской горят щёки. Руки вспотели. Это была та самая, чистая, неразбавленная тревога, к которой я почти успела привыкнуть. Но в ней не было леденящего ужаса. Только дикий стыд и желание сбежать.

– Привет, – раздался из-под маски-лиса голос. Низкий, немного скрипучий, как будто парень нервничал не меньше моего. – Я… Лис. Ну, по маске, ха-ха.

Он неуверенно рассмеялся. И от этого смешка что-то внутри меня дрогнуло. Он был таким же, как я. Неуверенным и глупым.

– Привет, – выдавила я. – Я… ну, просто я.

– Отличное имя, – сказал он, в голосе появилась тень настоящей, лёгкой иронии. – Просто Я. Мне нравится. Меньше шансов перепутать с кем-то другим.

И вот так, с этого дурацкого, неуклюжего начала, пошел наш разговор. Мы говорили о страхе быть неинтересным, о нелепости всей этой затеи с масками, о том, как сложно бывает просто начать беседу. Он оказался студентом из соседнего городка, приехавшим на выходные к родственникам. Увлекался старыми мотоциклами и плохо разбирался в современной музыке.

За эти полчаса я почти забыла об Адаме Клинке, об обсерватории, о звёздной карте, жгущей карман моего заброшенного в углу рюкзака.

Когда время истекло, администратор-бабочка мягко подошла к нашему столику. Лис посмотрел на меня своими нарисованными хитрыми глазками.

– Ну что… снимаем маски? Или оставляем всё как есть – красивой и странной историей на один вечер?

Я подумала всего секунду. Потом покачала головой.

– Оставим как есть. Спасибо. Это было… очень мило.

Он кивнул, не выглядев разочарованным.

– Согласен. Иногда тайна милее разгадки. Удачи тебе.

Следующий парень, который подсел к моему столику, принёс с собой новую волну неловкости. Его маска была простой – чёрный бархат, закрывавший верхнюю часть лица, с прорезями для глаз. Но что-то в его фигуре, в манере опускаться на стул – плавно, без суеты, – показалось мне смутно знакомым. Лёгкий холодок пробежал по спине, но я списала это на общую нервозность.

– Здравствуйте, – сказал он. Голос был ровным, спокойным, без тени той скрипучей неуверенности, что была у Лиса. – Надеюсь, я не помешал вашим размышлениям.

– Нет, всё в порядке, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

Он заказал чай, не спрашивая меню, точно зная, что хочет. И начал разговор не с шуток или неловких признаний, а с вопроса:

– Вы много читаете?

Вопрос застал врасплох. Я кивнула, потом, вспомнив, что маска скрывает движения, добавила:

– Да. В основном… ну, разные романы.

– Любовные? – уточнил он, в ровном голосе послышался едва уловимый оттенок чего-то… не насмешки, скорее, научного интереса.

– В основном да, – призналась я, удивляясь сама себе. Почему-то с ним не хотелось притворяться. – В них есть своя… предсказуемая утешительность.

– Предсказуемость – это форма порядка, – заметил он. – А порядок, даже искусственный, успокаивает нервную систему. В отличие от хаоса неопределённости.

От его слов по мне снова пробежали мурашки. Слишком умно. Слишком… точно. Но разговор уже затягивал.

Мы заговорили о книгах, и он, к моему изумлению, знал не только классику, но и те самые забавные, не претендующие на глубину романы, которые я обожала. Он не восхищался ими, но анализировал их структуру, как инженер – механизм: «Здесь автор использует типичный приём для усиления эмоциональной связи, но делает это достаточно искусно, чтобы не вызвать отторжения».

Потом речь зашла о школьных предметах. Я, сама не ожидая, пожаловалась на химию и сложность запомнить все эти формулы. Он выслушал и сказал:

– Химия – это язык материи. Формулы – его алфавит. Бессмысленно учить буквы, не понимая, какие слова они могут складывать. Вам, вероятно, не объяснили, какую историю рассказывает каждая реакция.

И он начал объяснять. Даже лучше учителя. О том, как встреча двух веществ могла быть подобна случайному знакомству, приводящему к взрыву или к тихой, прочной связи. Его слова были странными, метафоричными, но они вдруг расставили всё по местам в моей голове. Хаос формул начал обретать смысл.

И вот что было самым странным: я чувствую небывалую лёгкость. Не было привычного комка в горле, дрожи в руках, желания сбежать. Его спокойная, размеренная речь, его умные, хоть и немного отстранённые вопросы, действовали на меня успокаивающе. С ним не нужно было пытаться быть остроумной или интересной. Слова текли сами, без привычного внутреннего цензора, который шептал: «Молчи, скажешь глупость».

Когда администратор снова дала знак, я с искренним сожалением осознала, что время вышло.

– Спасибо, – сказала я, и это прозвучало очень искренне. – Это было… необычайно интересно.

Он кивнул, его бархатная маска склонилась в том же чётком, вежливом жесте.

– Взаимно. Вы – хороший собеседник. Способны слушать и делать неочевидные выводы. Редкое качество.

Он поднялся, и снова эта плавность движений, эта легкость силуэта заставила моё сердце ёкнуть. Но прежде чем я успела что-то сообразить, он уже растворился в полутьме кафе, оставив после себя лишь лёгкий, чистый запах – не парфюма, а просто свежего воздуха и чего-то ещё, неуловимого.

Я сидела за столиком, держа остывшую чашку, и в голове у меня царила непривычная тишина. Тревога и смятение последних дней куда-то отступили. Их место заняло странное, ясное чувство. И осознание одного простого факта: за маской бархата мог скрываться кто угодно. Но той лёгкости, которую я только что ощутила, я не чувствовала никогда и ни с кем.

Когда объявили окончание вечера и гости начали расходиться, снимая маски и обмениваясь на прощание смущёнными улыбками, я почувствовала странную смесь облегчения и лёгкой грусти. Вечер выполнил свою миссию – отвлёк, напомнил о другом мире. Я уже накидывала своё пальто оверсайз, собираясь раствориться в ночи, как вдруг передо мной возник тот самый парень в бархатной маске.

Он стоял неподвижно, не суетясь, и в его позе не было ни навязчивости, ни неуверенности. Просто ждал, пока я его замечу.

– Простите, – сказал он тем же ровным, спокойным голосом, что и за столиком. – Я не хотел вас задерживать, но…

Я замерла, глядя на него сквозь остатки полумрака в прихожей кафе. Его маска теперь казалась ещё более таинственной. Он протянул руку. В длинных, тонких пальцах была аккуратно сложенная бумажная салфетка из кафе.

– Мне редко бывает так… комфортно в разговоре, – произнёс он, это было что-то похожее на искреннее признание. – Я был бы не против продолжить наше общение. На более… постоянной основе.

Он осторожно вложил салфетку мне в ладонь. Его пальцы на мгновение коснулись моей кожи – прикосновение было лёгким, быстрым и совершенно нейтральным, но от него по руке побежали мурашки.

– Здесь мой никнейм, – пояснил он. – Если захотите, конечно.

Не дожидаясь ответа, кивнул и вышел на улицу, растворившись в потоках прохожих так же быстро и бесшумно, как и появился.

Я стояла, сжимая в ладони бумажную салфетку. Она была слегка влажной от конденсата с его стакана. Сердце заколотилось с новой силой, но уже не от страха. От догадки, которая начала складываться в голове, такая невероятная, что я боялась в неё поверить.

Медленно, почти не дыша, я развернула салфетку.

На грубой бумаге, чётким, почти каллиграфическим почерком, который я уже видела на звёздных картах и в рукописной книге, было выведено всего одно слово:

@sirius.А.К.

Воздух вырвался из моих лёгких со свистом. Мир вокруг на секунду поплыл. Кафе, голоса, свет фонарей – всё это стало фоном для одного-единственного осознания, которое ударило с силой обуха.

Это был Адам Клинк? Тот, с кем я только что провела полчаса самой лёгкой, самой увлекательной и странно понятной беседы в жизни. Он был под маской?

Салфетка в моей руке вдруг стала весить тонну. Я сжала её в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся, но буквы, наверное, уже впечатались в мою кожу.

Вся его странная, пугающая кампания – взгляды, записки, звёздные карты, приглашение в обсерваторию, которое я проигнорировала, – всё это привело сюда. В это кафе.

Я вышла на улицу. Холодный воздух обжёг лицо. Разжала ладонь и снова посмотрела на смятый клочок бумаги. Страх вернулся – острый, леденящий. Но теперь он был смешан с чем-то совершенно новым: с шоком, с невероятным изумлением и с тем самым, проклятым, всепобеждающим любопытством.

Он нашёл меня даже здесь. Неужели это судьба?

Вопрос теперь был не в том, что он задумал, а в том, насколько я осмелюсь узнать ответ.

Осмелюсь ли?