Читать книгу Кавказ. Не та жена - - Страница 4

Аминэт

Я просыпаюсь от странной тишины. Не от гула большого города за окном, не от привычного когда-то щебета домочадцев, требующих завтрака. Не от гулких шагов Накара по мраморному полу. Тишина здесь иная. Глубокая, бархатная, нарушаемая лишь пением птиц за окном и размеренным тиканьем часов в соседней комнате. Я лежу на узкой, но удобной кровати в маленькой комнатке под самой крышей. «Времянка», – сказала Светлана. Для меня это – дом спасения.

Первые дни я живу словно тень. Призрак, занесённый в станицу случайным ветром. Стараюсь быть незаметной, тихой, прозрачной. Встаю раньше всех, чтобы помочь по хозяйству: расставляю по местам посуду, вымытую с вечера, протираю пыль, подметаю пол. Движения выверены, отточенные годами работы по дому. Я знаю, как сделать любое жилище идеально чистым. Это – моя единственная суперсила. Ублажать. Обслуживать. Быть полезной.

Без образования я смогу работать разве что уборщицей или горничной в отеле.

Светлана и её муж, Сергей, не одёргивают меня. Принимают помощь с лёгкой, едва уловимой грустью в глазах. Не хотят унизить отказом. Видят мою боль, смятение, всепоглощающий стыд, что сидит в душе, как заноза. Стыд брошенной жены, опозорившейся дочери. Стыд матери, от которой отвернулись собственные дети.

Друзья не лезут с расспросами. Я почти не разговариваю. Отвечаю коротко, односложно. Мне нужно смириться с произошедшим. Сижу за столом с ароматными пирогами Светы. Комок в горле не позволяет проглотить и куска. Всё внутри сжалось в один большой, болезненный узел. По ночам почти не сплю. Лежу и смотрю в потолок, прокручиваю в голове один и тот же фильм. Фотографии. Улыбку той девочки. Каменное лицо отца. Предательские слова дочери. И этот дом-замок, памятник моему унижению. Я чувствую себя обманутой, использованной и выброшенной, как старый, отслуживший своё хлам.

На третий день в доме появляется дочка Светланы, Лена, с крошечным свёртком на руках. Внучка. Машенька. Ей всего месяц. Лена приехала погостить на недельку.

Смотрю на маленькое личико девочки, крошечные пальчики, и внутри всё сжимается от щемящей, знакомой боли. Нахлынули воспоминания о моих детях. Когда-то они были такими же маленькими, беззащитными. Вспомнила о любви, переполнявшей меня тогда. О наивной вере, что мы – семья навсегда.

Я помогаю Лене, как умею. Пеленаю малышку, кипячу бутылочки, гуляю с ними в саду. Мои руки помнят простые движения. Материнство – единственное, что не вызывает у меня чувства стыда или неловкости. Это – моё. Делаю пометку в голове. Няня в детсаде. Вот где ещё я могу пригодиться.

На третий день Лена жалуется:

– Бортики в детской кроватке совсем старые, выцветшие, ещё мои, а новых в нашем магазине нет. Хочется, чтоб у дочки всё было самое лучшее, самое красивое. Эстетика важна для правильного воспитания.

И вдруг я это говорю. Слова вырываются сами, тихо, но уверенно:

– Я могу сшить.

Лена и Светлана смотрят на меня с удивлением.

– Правда? – глаза Лены загораются.

Я киваю. Да. Я могу. Шитьё – то немногое, что было по-настоящему моим в прошлой жизни. Тайная отдушина. То, что я делала не для статуса, не для мужа, а для себя. Мне нравилось создавать красоту руками.

Светлана, не говоря ни слова, приносит мне коробку с тканями. Обрезки, лоскуты, остатки от заказов в ателье. Я роюсь в них. Пальцы, привыкшие к шёлку и бархату, с удовольствием погружаются в недорогой ситец и бязь. Выбираю ткани с миленькими рисунками – цветочки, зверюшки. Нахожу ленточки, кружева, тесьму. Для наполнителя распотрошили старую синтепоновую подушку.

Приношу свою верную «Сингер», устанавливаю на кухонном столе. И начинается магия. Та магия, что спасала меня в часы уныния. Крою, смётываю, заправляю нитку в машинку. Знакомый, убаюкивающий гул мотора действует на меня лучше любого успокоительного. Весь внешний мир – боль, предательство, стыд – отступает. Остаюсь только я, ткань и рождающаяся под пальцами красота.

Я шью бортики. Не просто прямые полосы ткани. Я выкраиваю их в форме зверушек – мишка, зайка, лисичка. Пришиваю им глазки-бусинки, носики из пуговиц. Украшаю бантиками и рюшечками. С помощью наполнителя делаю их выпуклыми. Вкладываю в каждую строчку всю нежность, любовь, что осталась во мне нерастраченной. Не дающую дышать боль превращаю в нечто светлое, доброе.

Несколько часов работаю, не отрываясь. Творю, не думая ни о чём. И чувствую, как понемногу, по миллиметру, ледяная глыба, что сдавила мне грудь, начинает оттаивать. Появляется лёгкость. Первая за эти кошмарные дни.

Наконец, всё готово. Я несу бортики Лене. Она смотрит на них, и на глаза наворачиваются слёзы.

– Тётя Аминэт… Это же просто сказка! – прижимает подушечки к груди. Говорит с восторгом: – Такой красоты нет ни у кого!

Тут же бежит устанавливать их в кроватку. Я стою рядом. Смотрю как сшитое моими руками изделие преображает пространство детской комнаты. Делает его уютным, волшебным.

Машенька лежит в обновлённой кроватке и улыбается в никуда беззубым ртом. Светлана обнимает меня за плечи и тихо говорит:

– Спасибо, девочка моя. Отбрось уныние, хватит съедать себя чувством вины. Нет её! Видишь? У тебя золотые руки. Они могут творить чудеса.

Губы сами собой растягиваются в улыбку. Ощущение лёгкости, нужности. Первая, крошечная искорка. Не счастья, нет. Слишком рано для счастья. Но – жизни. Понимания, что я ещё что-то могу. Что я не только брошенная жена и опозоренная мать. Что я могу создавать. Дарить радость. Быть полезной не потому, что должна, а потому, что хочу.

Я возвращаюсь в свою комнатку, и впервые за эти дни слёзы, что текут по щекам, не горькие. Они – очищающие. Это слёзы катарсиса. Я нашла свою отдушину. Свой крошечный плацдарм в рухнувшем мире. И его имя – творчество.