Читать книгу Человек без ярко выраженных недостатков - Группа авторов - Страница 3

Воспитывала меня мама. Отчим иногда пытался, исходя из своих понятий воспитания, но получалось у него плохо: я его не слушал, я его боялся. Воспоминания о жизни с ним у меня яркие, звучные, хлесткие. И страшные.

– У тебя ж уже есть краля? (та самая пятиклассница)

– Кто?

– Краля. Подружка.

– А. Есть.

Протягивая мне шестнадцатикилограммовую гирю:

– Занимайся, она ж мужика наверное хочет.

Не могу сказать, что он в данном случае был неправ, но от такой подачи жизненного материала я всегда внутренне съеживался, как тот самый друг крали в свете фар.

Бил он меня нечасто и за это я, как ни странно, обиды не держу, если уж получал от него, то косяк был серьезный.

И он был алкоголиком. Агрессивным, злым алкоголиком.

Однажды мы стояли на улице: я, мама, отчим. Мама была красивой, как в советских фильмах: красное пальто с широким поясом, темные локоны и шляпка. А может шляпки не было, и я ее себе придумал… Мама испугана, просит меня сбегать через несколько дворов, где жила ее сестра с мужем и привести дядю Валеру. Отчим, сжимая в кулаке конец пояса от пальто, цедит: «Давай, веди. Сейчас здесь будет море крови». На меня наваливается оцепенение: мне очень страшно за маму, но еще больше я боюсь "моря крови".

Мама у меня очень добрая и мягкая. Увы, она не всегда была такой и воспоминаний из раннего детства у меня очень мало: почти все они про темноту тесного санузла, ужас и боль от ремня. Я почти уверен, что было и много хорошего в моей той жизни, но я этого не помню. Помню темноту, ужас и боль. Она много раз уже просила у меня прощения за это. Я простил. Если ты когда-нибудь это прочтешь – правда простил, мам. Но других воспоминаний о моем детсадовском возрасте у меня нет и с этим я ничего поделать не могу.

Потом она стала очень хорошей мамой.

И иногда моя добрая мягкая мама оказывалась за дверью квартиры в домашнем халате, плачущая. От пинка отчима. А иногда наспех одевшаяся и обхватившая нас с сестрой – не дожидаясь пинка. Порой на лестничную клетку выскакивали соседи, пытаясь ей, нам, как-то помочь. От этого было невыносимо стыдно. Я даже благодарности не испытывал, таким жгучим был этот стыд. Пару раз была милиция. Но за рукоприкладство в семье у нас, по традиции, разве что пожурят, несильно. Часто мы по несколько дней жили у родственников, ожидая, пока отчим закончит очередной запой. Иногда мама прятала синяки от его рук.

И мама всегда, даже с какой-то необъяснимой извращенной гордостью, подчеркивала: но он меня никогда не бил! когда я был моложе и, наверное, безжалостнее, возражал ей: а синяки твои?! а она отвечала: ну схватить мог, толкнуть, но – не бил!

А я жил с раскаленной, выжигающей все внутри мыслью: никогда не быть похожим на него. И мне это удалось. И этот ориентир – единственное, за что я ему искренне благодарен.

И воспитывала меня мама в абсолютном уважении и поклонении женскому полу. Понятно почему. Это не та авторитарная мама, которая задавила сына. Нет, моя мама очень добрая и мягкая. Уступить место, подать одежду, помочь с сумкой, открыть дверь, угостить, подарить, поделиться – я это делаю всю жизнь, просто на автомате. И мне нравится, в частности этим, выделяться среди других мужчин. Да мне вообще всю жизнь нравилось выделяться, чего уж там.