Читать книгу Книга первая: пыль и ярость - - Страница 4

Слабость не отпускала его три дня.

Лев лежал в кабинете директора, на разложенном на полу спальнике, и смотрел в потолок с осыпающейся лепниной. Его била дрожь, как при малярии. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Он чувствовал, как что-то выкачали из него, выжгли дотла – не только силы, но и что-то важное внутри. Эмоции притупились, окрасились в серый цвет. Даже ярость, что горела в нем ярким пламенем, теперь тлела углем: холодным, но всепоглощающим.

Он поднял правую руку, сжимавшую палочку даже во сне. Кожа от запястья до локтя стала похожа на пергамент старика – сухая, покрытая сеткой мелких морщин. Волосы на ней выцвели. Он коснулся левой, исцеленной руки. Она была гладкой, молодой. Диссонанс вызывал тошноту.

На четвертый день голод и жажда заставили его подняться. Он шатаясь вышел в коридор. Школа была мертва и пугающе тиха. Беглецы ничего не взяли – в столовой всё оставалось на местах. Консервы, вода, самодельные сухари. Они бежали от него. От того, что он сделал.

Мысль, сначала смутная, потом все более четкая, пронзила туман в его голове: они его боялись. По-настоящему. Не так, как боялись Громилу – большого и сильного, но понятного. Они боялись неизвестности. Непостижимости. Силы, которая стирает в пыль.

Это давало ему больше, чем бита Громилы.

Он ел консервы холодными, прямо из банки, глазами отсутствующего. План формировался сам, кристаллизуясь из холодного пепла, оставшегося вместо души.

Ему нужны были слуги. Свидетели. Теплые тела, которые будут подтверждать его власть и напоминать, что он жив. Что он больше не кусок мяса на полу.

И он знал, с кого начать.

Ее нашли на третий день поисков. Лев двигался медленно, экономя силы, используя палочку только для того, чтобы раздробить череп забредшему в школьный двор зомби-учителю в истлевшем пиджаке. Каждый раз после этого его выворачивало, но слабость уже не была такой всепоглощающей. Тело адаптировалось. Или деградировало.

Ксюша пряталась в котельной соседней заброшенной больницы. Она сидела в углу, обняв колени, и смотрела в стену пустыми глазами. При виде его она не закричала. Просто обреченно опустила голову, подставив шею, как животное, признающее поражение.

– Встань, – сказал Лев. Голос звучал хрипло, но уже не дрожал.

Она подчинилась. Медленно, будто ее суставы заржавели.

Он подошел вплотную. Пахло страхом, потом и копотью. Она была красивой, это нельзя было отнять даже у апокалипсиса. Высокая, с длинными темными волосами, спортивным телом. Красота, которая когда-то давала ей привилегии. Теперь делала мишенью.

– Ты смотрела, – прошептал он. – Когда он это делал. Ты не отвернулась.

Она молчала. В ее глазах стояла пустота глубже, чем просто страх. Это было выгорание. Смирение.

Лев поднял палочку. Не для уничтожения. Он концентрировался на другом желании – остром, конкретном. Он хотел, чтобы ее воля стала податливой, как глина. Чтобы его приказы становились для нее единственной реальностью. Он вспомнил ощущение, когда заставлял ее в столовой – не физически, а магией. Это было похоже на мысленное давление, на вбивание клина между ее мыслями и ее телом.

Он ткнул палочкой ей в грудь, чуть выше сердца.

Ксюша вздрогнула, как от удара током. Из ее губ вырвался короткий, сдавленный стон. Ее глаза закатились, показав белки, потом сфокусировались вновь. Но свет в них изменился. Острая грань личности, индивидуальность – стерлась. Остался лишь тусклый, ожидающий взгляд, устремленный на него.

– Иди за мной, – приказал Лев.

Она послушалась, как заводная кукла. Шаг в шаг, не отставая и не обгоняя.

Школа снова обрела хозяина. И свою первую обитательницу.

Процесс «налаживания хозяйства» был методом проб, ошибок и нарастающей жестокости. Лев обнаружил, что держать постоянное ментальное давление на Ксюшу утомительно, но не смертельно. Это был фоновый шум, легкое головокружение. Зато она была идеальной служанкой: молчаливой, эффективной, бездумно послушной. Она убирала, готовила еду (просто разогревая консервы), стояла на посту. Но этого было мало. Пустота внутри Льва требовала большего. Требовала подтверждения власти в самой базовой, животной форме.

Он приказал ей раздеться в первый вечер, просто чтобы посмотреть, сможет ли он. Она сделала это без колебаний, без стыда, стоя посреди кабинета директора при свете коптилки. Ее тело было бледным и идеальным. Он подошел, касаясь своей пергаментной рукой ее кожи. Она не дрогнула. Не было в ее глазах ни отвращения, ни покорности – лишь пустота.

Это разозлило его. Ему нужно было не тело манекена. Ему нужно было признание его власти. Страх. Унижение, которое он пережил.

Он с силой притянул ее к себе. Его действия были грубыми, лишенными какой-либо страсти, лишь яростью и потребностью доминировать. Она не сопротивлялась. Не участвовала. Просто была. Как тёплый, живой труп.

После этого он почувствовал не удовлетворение, а лишь более глубокую пустоту и новую волну усталости. Ксюша лежала рядом, уставившись в потолок. Ее покорность была настолько абсолютной, что становилась оскорбительной.

– Смотри на меня, – прошипел он.

Она медленно повернула голову. Пустые глаза.

В ярости он ударил ее. Не палочкой, а кулаком. По лицу.

Ее голова отшатнулась, из разбитой губы потекла кровь. И тогда, наконец, в ее глазах что-то промелькнуло. Искра. Не боли даже, а понимания. Правила игры. Она медленно, на глазах у Льва, изменила выражение лица. В нем появилась натянутая, искусственная покорность, смешанная со страхом. Она прикоснулась языком к крови на губе, не сводя с него глаз.

Так он понял вторую часть контроля. Страх был клеем, который скреплял магическое подчинение. Он заставлял личность изгибаться, подстраиваться, но не исчезать полностью. Ей нужно было бояться не только абстрактной магии, но и его – здесь и сейчас.

Он назвал ее «Первой». Без имени. Только номер.

Следующие «рекруты» появились через неделю. Лев, чувствуя, что силы возвращаются, начал патрулировать окрестности. Он нашел небольшую группу из трех человек: два парня и девушка, устроившие лагерь в разбитом супермаркете. Они были изможденными, напуганными, но не сломленными. У них было оружие – самодельные дубинки.

Лев вышел к ним открыто. Они насторожились. Девушка спряталась за прилавок.

– Уходи, – сказал коренастый парень с татуировкой на шее. – Наша территория.

Лев не стал тратить слова. Он взмахнул палочкой, нацелившись не на них, а на массивную бетонную колонну у входа. Он вложил в желание всё свое презрение к их сопротивлению.

Колонна не рассыпалась в пыль. Она испарилась на участке в метр высотой. Верхняя часть рухнула вниз с оглушительным грохотом, подняв облако пыли и щебня. Когда пыль осела, перед ними зияла дыра в стене, а на полу лежала груда обломков.

Парни замерли в оцепенении. Девушка тихо вскрикнула.

– Последний шанс, – сказал Лев, чувствуя, как знакомое головокружение подкатывает к вискам. – Девушка – ко мне. Вы – уходите. Или останетесь здесь навсегда.

Коренастый, движимый отчаянной храбростью или глупостью, с рыком бросился на него с дубиной.

Лев даже не сдвинулся с места. Легкое движение палочкой – и дубинка в руках парня рассыпалась в труху. Еще одно, чуть более затратное усилие воли – и рука, сжимавшая эту дубинку, от кисти до локтя, превратилась в кровавый туман и костную пыль. Парень рухнул, захлебываясь нечеловеческим воплем.

Второй парень, молодой, почти мальчик, бросился бежать.

Лев вздохнул. Устало. И обратил палочку на беглеца.

Тот сделал еще пять шагов, прежде чем его ноги ниже колен просто перестали существовать. Он упал вперед, издавая короткие, хриплые всхлипы, не понимая еще, что случилось.

Коренастый истекал кровью, катаясь по полу. Мальчик полз, оставляя кровавый след.

Лев подошел к девушке. Она прижалась к прилавку, глаза выпучены от ужаса, рука зажата у рта.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Л… Лена, – выдавила она.

– Лена. Ты идешь со мной. Будешь служить. Будешь повиноваться. Поняла?

Она кивнула, слезы ручьями текли по грязным щекам.

Он повернулся к двум умирающим парням. Крики мешали сосредоточиться. Он взмахнул палочкой еще два раза. Наступила тишина. На полу остались две бесформенные кучи кровавой грязи и два пятна серой пыли.

Лев схватил Лену за руку и потащил за собой. Она шла, спотыкаясь, в полуобморочном состоянии.

Вернувшись в школу, он бросил Лену в класс рядом с кабинетом директора. Ксюша, увидев новую пленницу, не проявила эмоций. Она лишь молча принесла воду и тряпку, чтобы та обтерлась.

– Она – Вторая, – объявил Лев, обращаясь к Ксюше. – Научи ее правилам.

Ксюша кивнула. В ее взгляде на новенькую промелькнуло что-то сложное – не сочувствие, а скорее холодное любопытство опытного узника к новичку.

Ночью Лев проверял степень контроля. Лена, в отличие от первоначально опустошенной Ксюши, была на грани истерики. Магическое подчинение накладывалось на нее тяжелее, сопротивлялось. Ему пришлось ударить ее, как когда-то Ксюшу, чтобы страх прорвался через барьер шока. И только когда она, рыдая, стала целовать его пергаментную руку, умоляя о пощаде, он почувствовал связь – тугую, болезненную нить контроля.

Еще через несколько дней он нашел одну-единственную выжившую в разгромленном лагере – хрупкую блондинку, прятавшуюся в баке для воды. Ее звали Света. Она стала Третьей.

Школа превращалась в его личный аналог ада. Девушки выполняли всю работу. Они добывали воду из колодца, поддерживали огонь, готовили. Ксюша, «Первая», стала надсмотрщицей, используя остатки своей воли, чтобы угнетать других, ища таким образом призрачное одобрение хозяина. Лена, «Вторая», сломалась быстро и полностью, превратившись в запуганное, плаксивое существо, которое вздрагивало от любого звука. Света, «Третья», молчала. Всегда. Ее подчинение было самым странным – она смотрела сквозь Льва, будто видя что-то за его спиной.

Лев правил, восседая на стуле директора. Его правая рука теперь почти до плеча была покрыта старческой кожей. Волосы у висков тронула седина. Пустота внутри заполнялась не чувствами, а тяжелой, удушающей властью. Он заставлял девушек обслуживать себя в самых унизительных формах, просто чтобы видеть в их глазах отражение своего господства. Он убивал любого мужчину, который показывался на горизонте, не вступая в переговоры. Иногда – просто чтобы посмотреть, как далеко может разлететься пепел.

Он стал тем, чего боялся больше всего в те дни, когда был жертвой. Хищником. Не просто выживающим – тираном.

Однажды ночью, когда Света лежала рядом, безжизненная и холодная, как мрамор, он подошел к окну. На стекле, покрытом изморозью, он увидел свое отражение. Изможденное лицо с запавшими глазами, раннюю седину, тонкие губы, сложенные в жесткую складку. И палочку в пергаментной руке.

Он не увидел Льва. Он увидел призрак. Властителя праха. И это отражение смотрело на него без тени сожаления.

Где-то там была Алиса. Девушка, подарившая ему чудо и предупреждение. Он иногда чувствовал ее взгляд – призрачный, полный ужаса. Но он больше не думал о ней с теплотой или даже с благодарностью. Он думал о ней как об угрозе. Как о единственном человеке, который знал цену его силе и, возможно, знал, как ее отнять.

Но это было уже не страшно. Страх ушел вместе с остатками человечности.

Он повернулся от окна. В углу комнаты, на тонком матрасе, лежала Ксюша, не спала и смотрела на него своим изучающим, пустым-не-пустым взглядом.

– Подойди, – сказал он.

Она подошла. Механически. Предсказуемо.

Он был хозяином школы. Хозяином рабынь. Хозяином смерти.

И это было только начало. Мир был полон пыли. И он научился ей повелевать.