Читать книгу Трещины в твоём бетоне - - Страница 3

Грязь со лба она стерла только дома, стоя перед зеркалом в ванной. Вода окрасилась в сероватый цвет. Она водила мочалкой по коже, пока пятно не исчезло, но ощущение осталось. Не жар, а глубокий, внутренний зуд, будто под кожей зашевелились намыленные угли. Его прикосновение было точным, почти хирургическим, и оно нашло спящую, забытую точку в ее нервной системе.

Весь вечер она была сама не своя. Руки Дмитрия, привычные и тяжелые, на талии вызывали не тепло, а раздражение. Его запах, дорогой и чужой, резал обоняние после дикого, первобытного коктейля бетона, пота и металла с той площадки. Когда он отвернулся и уснул, она лежала в темноте, и ее тело было единой струной, натянутой до предела. Руки под одеялом сами собой повторяли движение. Она гладила собственное бедро, представляя, что это не ее рука, а его – шершавая, испачканная, властная. От этой мысли по телу пробежала дрожь, и в самой глубине, там, где уже годы царила тихая анестезия, слабо заныло, требуя внимания.

Она встала, прошла в кабинет, и в темноте, при свете настольной лампы, начала рисовать. Но линии выходили не трещинами. Они выходили им. Схематично, но узнаваемо: резкий угол челюсти, линия скулы, изгиб шеи, переходящий в мощные плечи. Она рисовала его руки. Помнила каждый сустав, каждую прожилку. Руки, которые могли разорвать металл и… коснуться ее с такой обжигающей нежностью. Она зажмурилась, и ее собственная рука скользнула под растянутый край футболки, коснулась живота. Кожа была горячей. Она представила, что это не ее пальцы, а его. Грубые подушечки, цементная пыль, царапающая нежность… Она отдернула руку, как от огня, сгорая от стыда и возбуждения. Это было безумие. Она не знала этого человека. Но тело, предавшее ее тело, уже выбрало его.

На площадке «Кристалл». Ночь.

Гордей не спал. Он редко спал по ночам. Стоял в своей студии на другом конце города, перед огромным окном, и курил, глядя на огни. В руке он сжимал комок глины, бессознательно придавая ему форму. Получался изгиб. Нежный, плавный, женственный. Он посмотрел на него и чертыхнулся, раздавив глину в кулаке.

Она. Эта Алиса.

Он представлял ее снова и снова. Как она стояла на площадке, растрепанная ветром, с вызовом в глазах и страхом в каждом мускуле. Как ее кожа, нежная и явно не знавшая солнца, вспыхнула розовым под его прикосновением. Он сделал это нарочно. Провокация. Но он не ожидал такой реакции. Такой немой, всепоглощающей отдачи, которая ударила в него, как ток. Он почувствовал ее дрожь. Увидел, как зрачки расширились, поглощая свет. И в тот миг он захотел не просто ее идеи. Он захотел ее. Грубо, без церемоний, прижать к холодной стене «Кристалла» и заставить выть от того же темного огня, что пылал теперь в нем.

Он с силой потушил сигарету. Нет. Она не из тех. Она – хрупкий, заблудившийся хрусталь в мире его железа. Ее дерзость – от отчаяния, не от похоти. Она замужем. У нее ребенок. Он видел бледную полоску на пальце, где когда-то было кольцо. Идиот. Он всегда тянулся к сложному, к запретному, к тому, что нельзя просто взять.

Но тело его не слушало доводов разума. Он помнил запах ее волос – шампунь и городскую пыль. Помнил, как обтягивала кофта ее грудь, когда она дышала, взбираясь. Он сжал кулаки, чувствуя, как напряжение собирается внизу живота, тяжелое и настойчивое. Он давно не чувствовал такого голода. Не физиологического. Душевного. Голода по чьей-то настоящей, не притворной дрожи. По чьему-то взгляду, который видит не архитектора Гордея, а просто мужчину. Опасного, неудобного, желающего.

Он набрал ее номер. Не думая. Просто чтобы услышать ее голос, сонный, хриплый от неожиданности. И когда она сказала «Я дома», его охватила дикая, иррациональная ревность. К тому, кто был с ней в этом «доме». К тому, кто имел право касаться ее ночью.

– Выходите на балкон, – приказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло от сдерживаемой ярости желания. Он хотел, чтобы она вышла. Хотел, чтобы она смотрела на те же огни, что и он. Чтобы между ними была хоть эта тонкая нить ночного города.

И когда она сказала, что вышла, он закрыл глаза, представив ее. В чем? В пижаме? В том самом растянутом свитере? Ее босые ноги на холодном бетоне балкона… Он провел рукой по лицу, чувствуя, как горит кожа.

– Представьте, что вместо этой уродливой рекламы там висит гигантский, двадцатиметровый чертеж ваших трещин, – выдохнул он, вдавливая в слова всю силу своей фантазии, пытаясь направить энергию в творческое русло. Но воображение услужливо дорисовывало не чертеж. Ее. Распростертую на этом гигантском полотне, подчиняющуюся его прикосновениям, как подчинилась сегодня его взгляду.

Она прошептала: «Вы сумасшедший». И в этом шепоте он услышал не страх, а азарт. То же темное любопытство, что вело и его. Это свело его с ума.

– Наконец-то, – прошипел он в ответ, и в голосе прорвалась вся его накопленная за вечер страсть. – Вы это поняли. Значит, мы на одной волне.

Он положил трубку, потому что больше не мог. Потому что следующие слова могли бы быть: «Я сейчас приеду. Откройте дверь». А он не мог этого допустить. Не сейчас. Она была не готова. И он… он боялся, что, начав, не сможет остановиться. Что сломает ее, эту хрупкую, только что проснувшуюся надежду, в порыве своей ненасытной, дикой потребности.

Он швырнул телефон на диван, схватился за раковину, включил ледяную воду и сунул голову под поток. Холод ненадолго приглушил огонь. Но не погасил. Он знал, что завтра увидит ее. В восемь. Без опозданий. И ему придется снова натягивать маску хмурого, всецело поглощенного работой тирана. Прятать взгляд, жаждущий срывать с нее одежду взглядом. Сковывать руки, мечтающие ощутить каждый изгиб ее тела под тканью.

Он поднял голову, встретил в зеркале свое отражение – полные одержимости глаза, сведенные скулы. Голод.

– Завтра, – пообещал он своему отражению и той призрачной Алисе, что уже жила под его кожей. – Завтра я буду только архитектором. Только.

Но он не верил в это сам. Потому что зерно было посеяно. И оно уже пускало в нем ядовитые, сладкие корни.