Читать книгу Пыльные дни - Группа авторов - Страница 3

Ночь была сложной. Ваня часто просыпался и не мог заснуть. Когда в 7:30 к нему постучали, он уже сидел на кровати в новой форме. Ничего особенного – серые штаны и рубашка без воротника.

– О, ты уже собрался, хорошо, – Сан Саныч жестом показал выходить. – Вчера мне сестричка всю плешь проела. Разбудите его, разбудите его. Запал ты ей в душу, – старик засмеялся.

– Я как заноза. Не можешь забыть, потому что мешает.

***

Перед входом в храм сестра снова построила всех в полукруг, прокашлялась и громко объявила:

– Сегодня у вас распределение на факультатив, а после обеда начнется работа. Но сначала исповедь, она будет каждую неделю. Вы можете воспользоваться электронным вариантом – сбоку при входе в храм есть специальный автомат, просто следуйте инструкции на экране. Или заходите в будку, там вас уже ждет отец Афанасий.

Приятно, что прогресс дошел и до Акедии. На Земле все храмы уже давно поставили у себя кабинки для исповеди. Ваня был рад, что не придется говорить о неудобном на глазах у всех.

Ему досталась очень активная группа – все сразу засеменили к месту назначения, расталкивая друг друга локтями. Им не терпелось поучаствовать в исповеди. Большая часть решила сэкономить время и воспользовалась электронным вариантом, но были и те, кто предпочел живое общение. Ваня был из их числа и зашел в будку последним.

Внутри было душно, пахло деревом и лаком. На Земле почти в такой же будке его тестировали на доминантный грех – тот, что выражен ярче и тяжелее всего. Стандартная процедура для желающих полететь на реабилитацию. С Ваней даже не закончили, все стало ясно почти сразу. Так он и попал на Акедию. При этом церковь не особо заботится, проходил человек обследование у врача и нужно ли лечить «грех». Суды тех, кому стало хуже после такой терапии, почти не сдвинули ситуацию с места. В брошюре церкви добавилась строчка, что сначала можно сходить на обследование, а священник вскользь говорит об этом на ознакомительной беседе, никого не принуждая к лечению.

Занавеска, которая закрывала вход, была плотной и пыльной, настолько, что Ваня даже чихнул. Когда он сел, под ним заскрипели доски.

– Будь здоров.

– Отец Афанасий, мы с вами так и не познакомились. Это Ваня. Спасенный из бури, – последнее он произнес театрально, стесняясь и смеясь над собой.

– Помню-помню, – Ваня не видел лица, но было слышно, как Афанасий улыбнулся. – Обычно на исповеди люди хотят оставаться анонимными. А ты представился.

– Даже не подумал. Незачем скрываться.

– Тоже верно, – голос у Афанасия был низкий, но не нарочито низкий, а приятный. – О чем поговорим?

Ваня запнулся.

– Ээээ… а о чем надо? Мне, если честно, не очень понятна идея исповеди, – он замолчал, но не выдержав паузы, разгоряченно продолжил. – Вы такой же человек, как и я. Как вы можете говорить, что плохо или хорошо, прощать мне что-то. Разве это не позиция сверху вниз? Мы же равны.

Афанасий негромко рассмеялся.

– Ты прав. Но я не оцениваю, просто слушаю, а вопрос прощения решаете уже вы с Богом.

Ваня сморщил брови.

– А зачем мне посредник? Я могу к Богу напрямую обратиться.

– Можешь, спорить не буду. Но, как бы сейчас это ни звучало, Бог не отвечает. Людям нужен живой собеседник, который поддержит словом, взглядом, делом. С ним становится легче, для этого и рассказываешь.

Ваня не понимал, слова не доходили до сердца, только останавливались в голове и кружились там.

– О чем хочешь поговорить? – спросил Афанасий медленно и спокойно, как бы боясь нарушить ход Ваниных мыслей.

Ваня смотрел в пол, долго не решаясь заговорить.

– Вчера я подслушал разговор.

– Какой?

Ваня коротко пересказал свое вчерашнее приключение. Сначала он попытался скрыть, что хотел увидеть Веру, но позже понял, что без этой детали его признание теряет смысл. Пришлось поделиться, прорываясь через стыд и неловкость.

Афанасий долго не отвечал. Ваня даже забеспокоился, не умер ли он там.

– Отец Афанасий?

Тот промычал, а потом заговорил, стараясь скрыть беспокойство. Оказалось, у Веры и отца Михаила непростые отношения.

– Наверное, разговор был напряженным, и твое любопытство понятно. Не рассказывай мне, о чем они говорили. Если Вера захочет, она сама поделится, – Афанасий затих, и Ваня пытался угадать, будет ли что-то ещё. – Что тебя тревожит больше: твой поступок или то, что ты услышал?

Ваня не колебался ни секунды.

– То, что услышал. Кажется, Вера в неприятном положении.

Заскрипели деревяшки. Афанасий пару раз набирал воздух, чтобы что-то сказать, но останавливался. Ваня терял терпение.

– Ты переживаешь, это похвально, – снова улыбка. – Но ты же совсем ее не знаешь. Для унывающего человека слишком много интереса в этом, как думаешь?

Афанасий смеется над ним? Неужели его считают дураком или, что еще хуже, подозревают в симпатии к Вере. В груди загорелся уголек, щеки покраснели. Родилась волна протеста.

– Вдруг я излечился, вам же проще, – Ваня нахмурился и сжал кулаки. – Мне просто любопытно. Это ваша забота, не моя.

Он резко встал, чтобы выйти из будки.

– Ну-ну, не горячись, сядь.

Ваня постоял у выхода, сжимая челюсти. Шторка была так близко, что чувствовалась шершавая ткань на коже. Через несколько секунд раздумий Ваня неохотно сел, все еще ворочаясь и не находя себе места на жесткой лавочке. Воздуха не хватало, хотелось выйти.

– На исповеди я обычно пытаюсь узнать приезжающих получше. Почему они сюда приехали и чего хотят от нашей программы. Может, ты тоже расскажешь?

– Меня мама с друзьями отправили, – Ваня отвечал резко и отрывисто, почти грубо. – Приехал, чтобы их не обидеть. Мне и на Земле было нормально.

Задергалась нога. Вопросы раздражали.

– А почему они решили, что тебе надо сюда приехать?

– Мое состояние их «беспокоило». Мама пыталась меня расшевелить, звала гостей, покупала билеты в театр. Один раз даже свидание чуть не устроила, – Ваня усмехнулся от воспоминания и нелепости ситуации. – Но мне не хотелось ни с кем общаться, я редко бывал на улице. Работать перестал. Не было желания, не было сил.

Ребра сжались. Как же тут душно. Он распрямился, поднял голову и набрал побольше воздуха.

– Казалось… и кажется, что жизнь остановилась. То есть… Время не останавливается, все движется, но мимо меня.

В стенку будки постучали.

– Отец Афанасий, вас там на распределении ждут.

Афанасий резко дернул шторку, и через решетчатую перегородку на Ваню полился свет.

– Я же просил не беспокоить на исповеди, – его голос прозвучал неожиданно жестко.

– Простите, но они очень ждут. Сестра без вас не справляется. Очень активная группа.

Афанасий и Ваня оба вздохнули – один с досадой, второй с облегчением.

– Ваня, прости. Мы с тобой вернемся к этому разговору.

– Да я и рад. Не хочу больше рассказывать.

***

В классе для лекций стоял гул. Сестра записывала всех в журнал для факультативного дня.

– Меня, пожалуйста, на рисование.

– А поменять занятие можно будет?

– На свечи и посуду! Сидоренко на свечи и посуду. И Макарову!

– А какие вообще есть направления, что-то я не запомнила. Повторите, пожалуйста.

Все кричали и пытались записаться первыми.

– Тихо!

Гул прекратился. Все взгляды устремились на Афанасия. В тишине он сел за стол рядом с сестрой, цокнул, посмотрев на журнал, и мягко продолжил.

– У нас почти никого нет на свечах и посуде, так не пойдет. И на шитье одежды мало записалось.

– Так ещё не успели, отец Афанасий! Я бы хотела на одежду, – девушка с длинной косой подошла к столу и вписала свое имя.

– Прекрасно, следующий.

Выяснилось, что занятие можно менять каждые две недели, и все стали записываться охотнее. Ваня подошел к журналу одним из последних.

– Запишешься в хор? – Афанасий слегка улыбнулся.

– Я не умею петь, – Ваня сделал вид, что не понял намека.

– Тогда куда?

– На рисование.

– Умеешь рисовать?

– Лучше, чем петь.

Занятия проходили у всех в одном месте в соседнем здании. Ваню усадили за стол и дали краски. Остальные ввели в курс дела – сегодня они раскрашивают набросок иконы, которую уже нарисовал иконописец. Он приходит в конце занятия и оценивает результат.

– Сегодня весело, настоящие краски и холст, – молодой человек рядом макнул кисть в банку с водой, побултыхал ей и завороженно смотрел, как растворяется краска. – Обычно мы рисуем на экранах, это очень скучно.

– Кому как! Мне на экранах больше нравится, меньше грязи, – его соседка вытерла пятно с руки, нахмурив брови.

Ваня давно не брал в руки кисть, и сейчас вместе с каждым мазком по полотну внутри поднимались воспоминания о творческих неудачах. Надо было выбирать другой факультатив.

Рядом ребята отливали свечи разной формы, опуская фитили в воск и вешая сушиться. Другие делали нарядные фигурные свечи. В другой секции лепили посуду и вазы из глины, похожие Ваня видел в сувенирных магазинах в городе.

Шитье выглядело менее интригующе. Сгорбившись над швейной машинкой, люди шили рясы, костюмы для участников программы, скатерти, подушки и сувениры на продажу.

Из соседней комнаты доносились звуки скрипки, пианино и голоса хора. Ваня грустно озирался по сторонам, не способный сконцентрироваться на рисовании. Все-таки свечи были бы лучше. Почему он не подумал бросить монетку.

– Может, у нас не так интересно, зато никто не трогает, – как бы прочитала мысли девушка справа от Вани. – Василий Степанович приходит только в начале и в конце. Обычно он даже не замечает, рисуем ли мы. Все равно сделает свою икону.

– Но вы рисуете, – Ваня кивнул на палитру и кисточку у нее в руке.

– Я художница.

Она делала уверенные мазки по иконе, и краска аккуратно ложилась на холст. Ваня перевел взгляд с полотна на девушку. Ее лицо было сосредоточено, но не теряло мягкость и плавность. Казалось, окружающий шум ее не заботит. Длинная темная юбка свисала на пол, легкая белая блуза и белый платок подчеркивали нежность. Из-под платка выбивались длинные светлые волосы, которые она иногда сдувала или поправляла рукой и оставляла на лице следы краски. Она сидела напротив окна, и пряди светились, создавая ощущение воздушности.

Ваня прокашлялся, отходя от первого впечатления.

– На самом деле я тоже. Художник. Но не могу рисовать, – добавил он после паузы.

Девушку эта информация никак не смутила, она все также, не отрываясь, писала икону.

– Тогда я понимаю, почему вы здесь. Если художник перестает творить, значит ему и правда плохо.

– А вы?

– Что я?

– Почему тут?

– Я здесь не совсем как унывающая, – она взглянула на палитру, размышляя, какой цвет взять, и заправила волосы за ухо. – Я ей была, а потом осталась тут жить.

Ваня придвинулся ближе.

– Почему?

– Как много вопросов! – она рассмеялась. – Нашла тут вдохновение. Мы с Василием Степановичем подружились. Он меня многому научил.

– Не думал, что кто-то живет здесь, потому что нравится.

– А почему же, как вы думаете, здесь живут?

Ваня слегка покачал головой.

– Деньги, вера, карьера.

Она сменила кисть и стала смешивать новый цвет на палитре.

– Это все достойные причины, весомые. И, наверное, могут тронуть душу. Но не мою.

– Не верите в Бога?

– Верю, но в какого-то своего. А вы?

– Не верю.

После паузы он положил кисточку на стол и протянул руку.

– Ваня.

Первый раз она оторвалась от иконы и посмотрела на него.

– Маша.

Ее тонкие пальцы были в краске и оставили след на Ваниной руке.