Читать книгу Глухие боги - Группа авторов - Страница 4

Глава

3:

Спуск

Остров Пасхи встретил их ветром.

Марен стояла на краю временного лагеря – палатки, антенны, генераторы, – и смотрела на океан. Тихий океан, самый большой на планете, сейчас казался маленьким. Незначительным. Лужей под ногами того, что висело в небе.

Объект был виден даже днём – бледный диск над горизонтом, размытый атмосферной дымкой, но неоспоримо реальный. Марен смотрела на него и думала о массе, о гравитации, о приливных силах, которые уже убили миллионы. Думала – и не могла перестать.

Неделя прошла с той ночи на станции «Амундсен». Неделя хаоса, эвакуаций, бесконечных перелётов. Её вызвали сюда как эксперта – океанограф, двадцать лет изучавшая планетарные системы. Как будто это что-то значило теперь, когда планетарные системы оказались не единственными.

– Доктор Холт?

Она обернулась. Молодой человек в форме – адъютант кого-то из военных, она уже потеряла счёт званиям и именам.

– Делегация собирается. Вас просят в командный шатёр.

Марен кивнула и пошла за ним.

Командный шатёр был огромным – белый купол, внутри которого кипела деятельность. Экраны, столы с картами, люди в форме и без. Здесь были представители тридцати двух стран – учёные, дипломаты, военные. Цвет человечества, собранный в одном месте, чтобы встретить то, что человечеством не являлось.

Марен нашла свой сектор – научная группа, двенадцать человек. Рядом с ней – доктор Ибрагим, астрофизик из Каира, и профессор Линдквист, нейробиолог из Стокгольма. Они кивнули ей – коротко, напряжённо. Никто не разговаривал без необходимости.

На центральном экране – трансляция с орбитальных камер. Объект, семнадцать отделившихся тел, траектории входа в атмосферу. Цифры, графики, прогнозы. Всё очень научно. Всё очень бесполезно.

– Расчётное время прибытия – два часа четырнадцать минут, – объявил кто-то из военных. Американский акцент, генеральские звёзды на плечах. – Точка приземления подтверждена: западное побережье острова, координаты…

Марен перестала слушать. Она знала координаты. Знала всё, что можно было знать – и понимала, как мало это значило.

Семнадцать объектов. Каждый – около трёх метров в диаметре по данным радаров. Скорость снижения – нестандартная, меняющаяся, как будто они управлялись. Температура поверхности – неопределима, датчики давали противоречивые показания.

Что внутри? Машины? Существа? Что-то третье?

Никто не знал. Все притворялись, что знают.

– Доктор Холт, – голос справа. Она повернулась – мужчина в тёмном костюме, лицо знакомое из новостей. Кто-то из ООН, высокий чин. – Ваше мнение: они выберут воду или сушу?

Марен моргнула.

– Простите?

– Для посадки. Приземления. Как бы это ни называлось. Куда они направятся?

Она посмотрела на экран. На траектории, сходящиеся к точке на карте.

– Вода, – сказала она. – Они выберут воду.

– Почему?

Марен не знала, как объяснить. Это было не знание – ощущение. С той ночи на станции, когда она впервые увидела объект, что-то изменилось. Океан звучал иначе. Данные складывались в паттерны, которые она не могла описать, но чувствовала.

– Океан – семьдесят процентов поверхности планеты, – сказала она вместо правды. – Статистически вероятнее.

Чиновник кивнул, удовлетворённый. Статистика – это он понимал.

Марен отвернулась и продолжила смотреть на экран.

Два часа – это долго, когда ждёшь. И мгновение – когда оно заканчивается.

– Визуальный контакт! – крик из сектора наблюдателей. – Северо-запад, угол сорок градусов!

Все бросились к выходам. Марен оказалась в толпе – тела, голоса, запах пота и страха. Она протолкалась наружу, на открытое пространство, и подняла голову.

Небо было ясным – голубым, с редкими облаками. И в этой голубизне – семнадцать точек. Светящихся. Снижающихся.

Они не падали – спускались. Медленно, контролируемо, как будто гравитация была предложением, а не законом. Никаких парашютов, никаких двигателей, никакого видимого способа торможения. Просто – снижение.

Марен достала бинокль.

Точки превращались в формы. Не сферы – что-то более сложное. Геометрия, которая не укладывалась в привычные категории. Она видела грани, но не могла их сосчитать. Видела поверхность, но не могла определить её текстуру.

Рядом кто-то охнул. Кто-то начал молиться – на испанском, потом на арабском, голоса сливались.

– Что это? – прошептал доктор Ибрагим. – Что это такое?

Марен не ответила. У неё не было слов.

Они опустились на воду – все семнадцать, одновременно, в полукилометре от берега. Без всплеска. Без волны. Просто – коснулись поверхности и остановились.

И начали открываться.

Марен стояла на берегу, в первом ряду наблюдателей. За её спиной – камеры всего мира, два миллиарда зрителей в прямом эфире. Рядом – солдаты с оружием, которое казалось детскими игрушками. Дипломаты в дорогих костюмах, учёные с приборами, священники с крестами и чётками.

Человечество, готовое к встрече.

Человечество, не имеющее ни малейшего представления, что делать.

Объекты на воде раскрывались – лепестками, гранями, плоскостями, которые не должны были существовать. Марен смотрела и чувствовала, как её мозг буксует, как шестерёнки мышления проскальзывают.

Это было неправильно. Не в моральном смысле – в перцептивном. То, что она видела, не помещалось в категории, которые человеческий разум создал для обработки визуальной информации.

Потом – из объектов вышли они.

Марен потом пыталась описать этот момент. Много раз. В отчётах, в интервью, в собственных записях. Ни разу не получилось.

Проблема была не в том, что существа были слишком странными. Проблема была в том, что их нельзя было увидеть – по-настоящему увидеть.

Глаз фиксировал: что-то есть. Светлое. Большое – два с половиной метра, три? Движется по воде, как по суше. Конечности? Возможно. Голова? Неопределимо.

Мозг отказывался: это не конечности. Это не голова. Это не существо. Это… ничто. Шум. Помехи.

Когнитивный диссонанс такой силы, что Марен почувствовала тошноту. Рядом кто-то согнулся пополам, выплёскивая завтрак на вулканический песок. Кто-то закричал – не от страха, от боли. Боли несоответствия.

Позже нейробиологи назовут это «семантическим отторжением». Человеческий мозг эволюционировал для обработки определённых категорий: хищник, добыча, сородич, пейзаж. То, что не вписывалось – отбрасывалось как шум. Архитекторы не вписывались. Мозг пытался их отбросить – и не мог, потому что они были здесь, перед глазами, неоспоримо реальные.

Результат – перегрузка. Системный сбой.

Марен заставила себя смотреть. Щипала собственную руку – боль помогала фокусироваться. Дышала глубоко, медленно. Применяла техники, которым научилась много лет назад, когда работала с данными, слишком большими для интуитивного понимания.

И постепенно – что-то проступило.

Не форма – скорее, отсутствие формы. Не цвет – скорее, все цвета одновременно, накладывающиеся друг на друга. Не движение – скорее, изменение состояния, как будто существа не шли, а последовательно существовали в разных точках пространства.

Красиво, – подумала Марен. И тут же: – Неправильно.

Красота, от которой хотелось отвернуться и никогда не смотреть снова. Красота, от которой тошнило.

Она продолжала смотреть.

Существа – Архитекторы, как их позже назовут – шли к берегу. По воде. Не погружаясь.

Делегация выстроилась у кромки прибоя. Президенты, премьер-министры, генеральные секретари. Лидеры мира, собранные вместе, готовые говорить от имени восьми миллиардов.

Архитекторы не замедлились.

Они шли – или делали то, что выглядело как ходьба – прямо сквозь строй. Мимо протянутых рук. Мимо микрофонов. Мимо переводчиков, готовых к любому языку.

Президент Соединённых Штатов – женщина с седыми волосами и решительным лицом – шагнула вперёд, прямо на пути существа.

– Добро пожаловать на Землю, – сказала она. Голос дрожал, но она держалась. – Мы приветствуем вас с миром.

Архитектор – или то, что Марен воспринимала как Архитектора – не остановился. Не посмотрел. Не среагировал.

Он прошёл сквозь неё.

Не мимо – сквозь.

Президент застыла. Её лицо – Марен видела это чётко – исказилось. Не от боли. От чего-то другого. От осознания.

Потом она отшатнулась, и существо продолжило движение, как будто её не существовало.

– Они нас не видят, – прошептал кто-то рядом с Марен. – Господи. Они нас не видят.

Паника началась не сразу.

Сначала – попытки. Кто-то из военных выстрелил в воздух. Звук – резкий, громкий – не произвёл никакого эффекта. Архитекторы продолжали движение.

Кто-то из учёных выбежал вперёд с прибором – счётчик Гейгера, спектрометр, что-то ещё. Попытался приблизиться, навести датчик.

Его рука прошла сквозь поверхность существа – и он закричал.

Марен видела: рука была цела. Но человек кричал так, словно её отрезали. Он упал на колени, держа руку перед собой, глядя на неё с ужасом.

– Холодно, – бормотал он, когда его оттащили. – Так холодно. Там ничего нет. Ничего.

Потом начались другие крики. Толпа – журналисты, наблюдатели, зеваки, которые каким-то образом просочились через оцепление – пришла в движение. Давка. Люди бежали от существ, которые не обращали на них внимания. Которые не могли обратить внимания, потому что – Марен это понимала теперь – для них людей не существовало.

Она осталась на месте.

Архитекторы проходили мимо неё – в метре, в полуметре. Она чувствовала… что? Не тепло и не холод. Не звук и не вибрацию. Что-то другое. Присутствие на грани восприятия, как запах, который не можешь определить, как звук, слишком низкий для уха.

Один из них – или одно из них, или часть чего-то большего, она не могла сказать – замедлился. Или ей показалось.

На долю секунды Марен почувствовала: внимание. Направленное на неё. Огромное. Равнодушное. Как взгляд человека на муравья – не злой, не добрый. Просто – мимолётный.

Потом существо продолжило движение, и момент прошёл.

Марен стояла, дрожа всем телом, и смотрела, как они уходят к океану.

Они вошли в воду – все семнадцать, одновременно, как по команде. Вошли и не остановились. Шли глубже, пока вода не сомкнулась над тем, что могло быть их головами.

И исчезли.

Марен подбежала к кромке прибоя. Вода была… другой. Она не могла сказать, как именно. Тот же цвет – тёмно-синий с зеленоватым отливом. Та же солёность – она чувствовала её на губах. Но что-то изменилось.

Она присела, опустила руку в воду.

И отдёрнула.

Не холодно. Не горячо. Но – что-то. Как слабый электрический ток, только без покалывания. Как звук, только без звука. Присутствие. Живое. Огромное.

– Доктор Холт! – голос сзади. Кто-то из военных. – Отойдите от воды! Немедленно!

Она не шелохнулась.

Океан пульсировал. Она чувствовала это – не глазами, не кожей. Чем-то другим. Чем-то, чего раньше не было.

Они говорят, – подумала она. И тут же: – Нет. Не говорят. Они… существуют. Громко. Так громко, что я слышу.

– Доктор Холт!

Сильные руки схватили её за плечи, оттащили от воды. Она не сопротивлялась. Её ноги не держали.

Её положили на носилки. Над ней – лица, голоса, вопросы. Она не отвечала. Смотрела в небо, на объект, который всё ещё висел там, невозмутимый и чужой.

И думала: я хотела войти. Я хотела пойти за ними. Почему?

Медицинский шатёр. Койка. Капельница – зачем? Она не была ранена.

– Шок, – сказал врач, когда она спросила. – Вы были в контакте с… с тем, что там произошло. Мы не знаем, какие могут быть последствия.

Контакт. Смешное слово. Они прошли мимо неё, как мимо мебели. Это не контакт. Это… что?

Марен закрыла глаза.

Образы: существа, идущие по воде. Президент, сквозь которую прошли. Человек с обожжённой – нет, не обожжённой, но повреждённой – рукой. Вода, которая изменилась.

И ещё – её собственное желание. Войти. Пойти за ними. Утонуть в том, что они несли с собой.

Это было неправильно. Это было страшно.

Это было единственное, чего она хотела.

К вечеру её выпустили. «Показатели в норме», – сказал врач. «Физически вы здоровы».

Физически.

Марен вышла из шатра и направилась к берегу. Оцепление было усилено – солдаты каждые десять метров, прожекторы, дроны в небе. Как будто это могло что-то изменить.

Она нашла место, откуда был виден океан. Села на камень – вулканический, острый, неудобный – и стала смотреть.

Вода выглядела обычно. Волны накатывали на берег, отступали. Ритм, которому миллионы лет.

Но что-то изменилось. Марен чувствовала это. Не глазами – чем-то внутри.

Океан был живым и раньше – в биологическом смысле. Миллиарды организмов, от бактерий до китов. Сложная система, которую она изучала двадцать лет.

Теперь он был живым иначе. Как будто всё, что она изучала раньше, было поверхностью. Рябью. А настоящее лежало глубже – и теперь проснулось.

Она не знала, откуда это понимание. Не могла его обосновать. Но оно было там – твёрдое, неоспоримое.

Они разбудили что-то, – подумала Марен. – Или они часть того, что проснулось. Или…

Она не могла закончить мысль. Слишком много возможностей. Слишком мало данных.

Ей нужны были данные.

Ночью она не спала.

Сидела в научном шатре, перед мониторами, и анализировала. Всё, что удалось собрать за день: температурные профили воды, изменения магнитного поля, сейсмические данные.

Аномалии были везде.

Температура воды в радиусе двухсот километров от острова повысилась на 0.4 градуса за шесть часов. Это было невозможно – океан инертен, он не нагревается так быстро.

Магнитное поле пульсировало – низкочастотные колебания, едва на грани регистрации, но они были там. Паттерн. Структура.

Сейсмографы показывали микроактивность на дне – не землетрясения, что-то другое. Как будто что-то двигалось. Или росло.

Марен смотрела на графики и видела то, чего другие не видели.

Язык.

Не человеческий язык – не слова, не грамматика. Что-то более древнее. Более фундаментальное.

Она не могла это доказать. Пока. Но она знала – так же, как знала, что солнце взойдёт завтра.

Архитекторы не молчали. Они говорили – с океаном, с планетой, с чем-то, что существовало задолго до появления людей.

И впервые за всю свою жизнь Марен почувствовала: она на своём месте.

Утром её нашёл доктор Ибрагим. Она всё ещё сидела перед мониторами – красные глаза, нетронутая чашка кофе, разбросанные по столу распечатки.

– Вы не спали, – констатировал он.

– Нет.

– Нашли что-нибудь?

Марен помолчала. Потом указала на один из графиков.

– Смотрите. Температурный профиль на глубине две тысячи метров. Видите пики?

Ибрагим присмотрелся.

– Вижу. И?

– Они повторяются. Каждые четырнадцать минут двадцать три секунды. С точностью до сотой.

Пауза.

– Это может быть артефакт, – сказал Ибрагим. – Периодический сбой датчиков.

– Может. – Марен переключила экран. – Теперь смотрите на магнитометрию. Те же пики. Тот же интервал.

– Совпадение?

– А сейсмика? – Она открыла ещё один файл. – Тот же интервал. Четырнадцать минут двадцать три секунды.

Ибрагим молчал. Его лицо – смуглое, изборождённое морщинами – стало серым.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что это не случайность. Три независимых системы измерения. Один и тот же паттерн.

– Но это означает…

– Это означает, что они что-то делают. Под водой. Прямо сейчас.

Ибрагим сел на соседний стул. Его руки дрожали.

– Что?

Марен покачала головой.

– Не знаю. Пока не знаю.

Она отвернулась к мониторам. Данные продолжали поступать – бесконечный поток цифр, из которого нужно было извлечь смысл.

Она найдёт. Она должна найти.

Впервые в жизни её работа была по-настоящему важна. Не для карьеры, не для науки – для всего.

Три дня спустя: брифинг для командования.

Зал был полон – генералы, политики, учёные. Все хотели знать, что происходит. Марен стояла перед экраном и пыталась объяснить то, что сама понимала едва-едва.

– Мы зафиксировали изменения в химическом составе воды, – говорила она. – Незначительные, но устойчивые. Повышенная концентрация определённых органических соединений.

– Каких соединений? – перебил кто-то из военных.

– Мы ещё не идентифицировали их полностью. Но они… – она замялась, подбирая слова. – Они напоминают биомаркеры. Признаки жизнедеятельности.

Шум в зале. Голоса, перебивающие друг друга.

– Вы говорите, что эти существа живые? – спросила женщина в форме ООН.

– Я говорю, что они производят химические изменения в среде. Это может указывать на метаболизм.

– Или на технологию.

– Или на то, и на другое. Или на что-то, чему у нас нет названия.

Генерал в первом ряду – седой, с тяжёлым взглядом – поднял руку.

– Доктор Холт. Скажите прямо: они представляют угрозу?

Марен посмотрела на него. Рей Касадо – она узнала его по новостям. Командир группы, которая встречала существ. Человек, который должен был защитить человечество от неизвестности.

– Генерал, – сказала она медленно, – они прошли сквозь нас, как сквозь воздух. Они не атаковали. Но и не контактировали. Для них нас… – она запнулась на мгновение, – для них нас, возможно, просто нет.

– То есть мы для них – что? Муравьи?

Марен покачала головой.

– Муравьёв можно увидеть. Заметить. Раздавить, если захочется. Мы… – она подбирала слова. – Мы для них как тепловой шум. Фоновая радиация. Не угроза, не союзник. Просто – ничто.

Тишина.

– И что они делают? – спросил Касадо. – Там, под водой?

– Они… – Марен замолчала.

Она знала ответ. Чувствовала его каждый раз, когда смотрела на данные. Но как сказать это вслух?

– Они разговаривают, – сказала она наконец. – С планетой. С чем-то, что было здесь до нас.

Шум поднялся снова – громче, тревожнее.

– Это спекуляция, – сказал кто-то.

– Это интерпретация данных. Возможно, неверная. Но единственная, которая у меня есть.

Касадо смотрел на неё – долго, пристально. Потом кивнул.

– Продолжайте исследования, доктор Холт. Докладывайте обо всём.

– Да, генерал.

После брифинга она снова пошла к берегу.

Оцепление пропустило её – теперь у неё был допуск. «Ключевой научный персонал». Красивые слова, которые ничего не значили.

Она села на тот же камень, что и три дня назад. Смотрела на воду.

Океан выглядел обычно. Но она знала: где-то там, в глубине, что-то происходило. Что-то огромное. Что-то, чего человечество не могло понять – пока.

И она хотела понять. Больше всего на свете.

Это было странное желание. Раньше она хотела понять ради знания – абстрактного, чистого. Теперь… теперь было что-то ещё.

Притяжение. Зов.

Она помнила момент на берегу, когда существа уходили в воду. Как ей хотелось пойти за ними. Нырнуть. Исчезнуть в том, что они несли с собой.

Это был не разум. Это было что-то глубже – инстинкт, может быть. Или отголосок чего-то, что Архитекторы оставили после себя.

Марен достала телефон. Набрала номер.

– Алло? – голос Киры, сонный. В Европе сейчас была ночь.

– Это я.

Пауза.

– Мама. Ты в порядке?

Марен закрыла глаза.

– Да. Я… хотела услышать твой голос.

– Мы видели новости. – Голос Киры изменился – тревога, прорывающаяся сквозь сон. – Эти существа… они правда такие, как показывают?

Такие. Какие – такие? Марен не знала, что ответить.

– Они… другие, – сказала она наконец. – Очень другие.

– Папа говорит, ты останешься там надолго.

– Да. Наверное.

Молчание. Марен слышала дыхание дочери – быстрое, неровное.

– Мама.

– Да?

– Ты… ты ведь вернёшься?

Простой вопрос. Марен открыла глаза, посмотрела на океан.

– Конечно, – сказала она.

И не знала, правда ли это.

Ночью ей снился океан.

Не тот океан, который она изучала двадцать лет. Другой – глубже, темнее, старше. Океан, в котором что-то двигалось: не рыбы, не течения. Нити. Сети. Структуры, пронизывающие воду, как нервы пронизывают тело.

И голос – если это можно было назвать голосом. Не слова. Состояния. Образы.

Древность. Терпение. Ожидание.

Она проснулась в холодном поту. Сердце колотилось.

Марен села на койке, посмотрела на свои руки. Обычные руки. Человеческие.

Но что-то изменилось. Она чувствовала это – на грани восприятия. Как будто мир стал громче. Как будто она начала слышать частоты, которых раньше не замечала.

Это пугало её.

И это было единственное, чего она хотела.

Утром она вернулась к работе. Данные, графики, модели. Попытки понять непостижимое.

Но теперь – с новым ощущением. Она не просто анализировала. Она… слушала.

И океан – медленно, едва заметно – начинал отвечать.

Прошла неделя.

Архитекторы не появлялись на поверхности. Они были там, в глубине – датчики фиксировали их присутствие, но не могли определить местоположение. Как будто они были везде и нигде.

Мир снаружи сходил с ума. Марен видела это урывками – новости на экране, разговоры коллег. Религиозные движения, протесты, самоубийства. Экономика в коллапсе. Правительства в хаосе.

Она не обращала внимания. У неё была работа.

И было что-то ещё.

Каждый вечер она приходила на берег. Садилась на свой камень. Смотрела на воду.

И чувствовала – всё отчётливее – присутствие. Не враждебное. Не дружественное. Просто – огромное. Древнее. Ждущее.

Однажды ночью она проснулась и обнаружила, что стоит по колено в воде.

Она не помнила, как дошла до берега. Не помнила, как прошла оцепление. Просто – стояла там, в темноте, и волны накатывали на её ноги.

И ей не хотелось уходить.

Ей хотелось войти глубже.

Она отступила. Заставила себя – усилием воли, которое далось труднее, чем что-либо в её жизни.

Вернулась в палатку. Села на койку. Смотрела на свои мокрые ноги.

Что со мной происходит? – думала она. – Что они делают со мной?

Но где-то внутри – там, где раньше было пусто и холодно – что-то отвечало.

Не делают. Зовут.

И она хотела ответить.

На следующий день Марен попросила перевести её на другую станцию. Подальше от воды.

– Почему? – спросил координатор. – Ваша работа здесь критически важна.

Она не знала, как объяснить. Что сказать – я боюсь утонуть? Я боюсь хотеть утонуть?

– Личные причины, – сказала она.

Её не перевели. Она была слишком ценна.

И каждый вечер она возвращалась на берег. Смотрела на воду. Чувствовала зов.

И каждый вечер – отступала.

Пока.