Читать книгу История Прибалтийских государств между двумя мировыми войнами. Движение по пути к независимости - Группа авторов - Страница 3

Народы Прибалтики говорят на разных языках, поскольку эстонцы, латыши и литовцы принадлежат к различным этнографическим общностям с отличающейся друг от друга историей языкового развития. Понятие же «прибалтийские языки» включает в себя наречия, на которых говорили племена древних пруссов, литовцев и латышей.

В доисторические времена эти племена образовали определенную этнографическую общность, которая еще раньше выделилась из балто-славянской группы. В более позднее время они стали все более заметно отдаляться от германцев с одной и славян с другой стороны. При этом разница между прибалтийскими языками и племенами становилась все отчетливее.

С конца XII века древние пруссы, литовцы и латыши одни за другими начали вступать в конфронтацию с немецкими миссионерскими устремлениями и с так называемым «движением заселения» в рамках германской колонизации восточных территорий, нашедшей отражение в политике государства Тевтонского ордена. При этом племена пруссов со временем были постепенно германизированы, и только некоторой их части удалось переселиться на территории, в которых проживали литовцы. А вот литовцы и латыши свою национальную идентичность сохранили.

В отличие от них эстонцы вместе с прибалтийско-финскими племенами – собственно финнами, карелами, ингерманландцами, водями и ливами – говорили на языках, принадлежащих к финно-угорской языковой группе, к которой в более широком смысле относятся и наречия примитивных финских племен, оставшихся в северной части России, а также рано отделившихся от них венгров.

Волны немецкого миссионерского и колонизаторского движения, прокатившиеся по Прибалтике, достигли сначала земель латышей и ассимилированных ими позднее ливов, а затем также эстонцев, где интересы германских колонизаторов в XIII столетии столкнулись с аналогичными устремлениями датчан. Причем последние владели эстонскими землями уже более века. Финляндия же, находясь по другую сторону Финского залива, оказалась втянутой в шведскую политику экспансии на восток, что серьезно затронуло экспансионистскую политику России в Прибалтике и ослабило там ее влияние, достигнутое в XI и XII веках.

При этом латыши и эстонцы, будучи втянутыми в эти процессы еще до того, как они начали строить свою собственную политическую жизнь, гармонично вписались в западное христианство. В результате в рамках политического порядка, установленного высшими иерархами западного христианского мира – императором и папой, их этническая сущность смогла сохраниться. Более того, являясь частью средневековой социальной системы, латыши и эстонцы были не только пассивными инструментами, но и проводниками экономической жизни, а также оплотом в деле защиты своих территорий от внешней угрозы, а следовательно, косвенно и государственного строя.

С 1346 года лифляндское орденское государство включало в себя практически всю территорию проживания прибалтийских народов, точнее, эстонцев и латышей. Их историческое единство распалось только после падения этого государства в XVI веке. При этом северная часть территории данного государства – сначала Эстония, а затем и Ливония (Лифляндия) – превратилась в провинции шведского dominium maris baltici («господства на Балтийском море»), а южная ее часть – Курляндия, а потом и Лифляндия – в различных формах была включена в состав ягеллонской империи польско-литовского союза.

В ходе Северной войны благодаря усилиям Петра Великого Россия вышла к Балтийскому морю и получила в 1721 году Эстонию и Лифляндию в качестве автономных провинций по Ништадтскому мирному договору[1]. Это было приобретение, облегчившее Российской империи вхождение в сообщество европейских государств. После же последнего раздела Польши в 1795 году к России отошла и Курляндия, то есть самая южная провинция, которая воссоединилась с родственными провинциями уже под властью российской короны. Таким образом, прежнее историческое единство было восстановлено.

Вместе с тем административные границы трех остзейских провинций – Эстонии, Лифляндии и Курляндии – этнографическим данностям не соответствовали. Так, в северной части Лифляндии, являвшейся основной провинцией, проживали эстонцы, а в ее южной половине – латыши. Поэтому до 1917–1918 годов эстонцы и латыши не могли создать собственную государственность. Возможность образования на территории эстонской, лифляндской и курляндской провинций двух северных Прибалтийских государств – Эстонии и Латвии – появилась только после крушения царской России в результате революции 1917 года.

Зато литовский народ опирался на собственную государственность, возникшую еще в Средние века, когда в конце XIII столетия князья из династии Гедиминовичей объединили разрозненные племена и на территории их проживания возникло государство, ставшее наиболее опасным противником Тевтонского ордена, с которым оно вступило в противоборство как на западе, в Пруссии, так и на севере, в Лифляндии.

При этом попытки Тевтонского ордена захватить литовскую территорию и создать в результате этого перемычку между обеими ветвями германского орденского государства успехом не увенчались. Зато Литве удалось отодвинуть свои границы в восточном и южном направлении. Ведь после упадка Киевской Руси, произошедшего в том числе и под влиянием татаро-монгольского нашествия, в ней произошел процесс дезинтеграции, который привел к присоединению западных и юго-западных русских земель к Литве.

Вместе с тем в результате свадьбы 1386 года в Кракове[2] возникла личная уния между Литвой и Польшей, которая в XVI веке переросла в реальную унию[3], что привело к возникновению одного из крупнейших в территориальном отношении государств тогдашней Европы, простиравшегося от Балтийского до почти Черного моря.

Однако при этом высшие круги литовского общества в государстве Ягеллонов от участия в процессе полонизации, носившем в целом прогрессивный характер, оказались отодвинутыми, что было обусловлено различиями в восточном и западном мировоззрении и диктатом старой социальной структуры в Польше. Поэтому, когда Литва и обширные польские территории в результате политических разделов XVIII века были Россией аннексированы, осознание былого исторического величия и самостоятельности у литовского народа исчезло почти так же, как прежнее стремление к созданию собственного письменного языка.

Таким образом, иная, отличавшаяся от литовской, политическая отправная точка в развитии Эстонии и Латвии привела к различиям между ними и в духовно-историческом устройстве. Ведь лифляндскому орденскому государству, являвшемуся воплощением политической воли духовно-рыцарского ордена Римскокатолической церкви, противостояли в XIII веке язычники-литовцы, христианизация которых произошла только после принятия христианства соседними народами.

Позднее, уже в рамках государства Ягеллонов, литовцы остались верны старой церкви – среди них реформаторские тенденции, которые временами в Европе проявлялись очень сильно, одержать верх так и не смогли. Зато, в отличие от Литвы, старая Лифляндия Реформацией была охвачена очень быстро и полностью. Здесь, за исключением Латгалии[4], контрреформаторские усилия отмечались лишь эпизодически при кратком польском правлении. Причем данное противостояние между протестантами и католиками, весьма сильно влияющее на общественную и культурную жизнь людей, остается определяющим и до настоящего времени.

Такие явные различия у двух исторических пространств неизбежно вытекают из сравнения их исторического развития начиная с XIII столетия. Причем сказанное актуально и для XX века. Поэтому замалчивать имеющиеся контакты и связи не следует.

Распад орденского государства предопределил в первую очередь образовавшиеся политические связи за пределами Курляндии и Литвы. Лифляндия тоже, а после некоторого колебания и Рига, подчинилась польской короне. Эту новую провинцию она, исходя из территориальных соображений, присоединила к литовской части унии.

Когда через шестьдесят – семьдесят лет шведский король Густав II Адольф захватил Лифляндию, отдаленная ее часть – Латгалия или так называемая «польская Лифляндия» – осталась в составе Речи Посполитой, куда она входила вплоть до разделов Польши. В результате Латгалия приобрела особую специфику, которую не удалось преодолеть даже в рамках Латвийской Республики.

Курляндия же стала польским ленным герцогством во главе с немецкой династией Кетлеров. При этом протяженная общая граница с Литвой устраивала как поляков, так и герцогов. Причем курляндские дворяне получали поместья также и в Литве, а на самой границе наблюдалось бурное оживление, что способствовало образованию многочисленных связей между широкими слоями населения. Таким образом, просматривается тот факт, что, несмотря на различные национальные особенности, между социальными слоями Курляндии и Литвы имелось много общего, а их польско-русским правящим классам соответствовали германо-балтийские в Эстонии, Лифляндии и Курляндии.

Кроме того, между латышами и литовцами проявляется и этнографическое, а также языковое родство. И хотя непосредственное лингвистическое взаимопонимание между ними, как у скандинавских народов, невозможно, по сравнению с другими, в том числе славянскими языковыми группами, оно было и остается более легким. В отличие от этого языковые и культурные связи между финнами и эстонцами всегда являлись фактором, обеспечивавшим их общие интересы на берегах Финского залива.

Заметная политическая общность Северной Прибалтики и Литвы отчетливо проявилась в XX веке. Прошедшие две мировых войны показали, что существование независимых Прибалтийских государств в первую очередь зависело от двух великих держав – Германии и России. Конечно, в образовании, а затем и косвенно в гибели трех Прибалтийских стран определенную роль сыграли также западные державы, с одной стороны, и Польша – с другой. Но эта роль меркнет на фоне решающего значения проводившейся политики Германией и Россией, противостояние или согласие между которыми имело поистине судьбоносное значение.

Потеря независимости всех трех Прибалтийских государств во время Второй мировой войны прочно закрепила в сознании пострадавших народов, а также во внешнем мире их взаимосвязь. Эта общность проявилась в судьбе населения Прибалтики в границах трех советских республик, насчитывавшего более 6 миллионов человек, хотя всеобъемлющее их административное объединение и не предусматривалось. Это проявилось и в чаяниях находившихся в эмиграции прибалтийцев, рассеянных по всем частям света и по всему миру.