Читать книгу История Прибалтийских государств между двумя мировыми войнами. Движение по пути к независимости - Группа авторов - Страница 4

Путь народов Прибалтики к самостоятельному существованию прошел через несколько этапов их общественного развития, нашедших свое отражение в общеевропейской истории социального и интеллектуального развития. При этом первый толчок к постепенному достижению их аграрно-экономической независимости дали идеи Просвещения конца XVIII века, которые нашли конкретное воплощение в трудах некоторых немецких священников и публицистов, носивших порой весьма радикальный характер. Причем достижению этой независимости в прибалтийских губерниях способствовало в первую очередь введение некоторыми прогрессивными помещиками частного крестьянского права в рамках своих имений, что привело затем к отмене крепостного права в Эстонии (в 1816 году), Лифляндии (в 1819 году) и Курляндии (в 1817 году). Однако отмена крепостного права дала эстонским и латвийским крестьянам только личную свободу без каких-либо экономических гарантий.

Следующий этап на пути достижения национальной независимости был достигнут благодаря аграрным реформам прибалтийских рыцарей, являвшихся публично-правовыми носителями самоуправления в 40–60-х годах XIX в. Именно они в лице председателя Законодательного собрания Лифляндской губернии Вильгельма Гамилькара фон Фелькерзама выступили с инициативой проведения земельной реформы, заменившей барщину на денежную арендную плату и отменившей целый ряд крестьянских тягот. В результате крестьянское землевладение окрепло и стало медленно, но неуклонно расширяться. Поэтому к моменту основания Эстонской и Латвийской республик крестьянские земли составляли в них уже 57,4 процента всех сельскохозяйственных угодий.

Данный второй этап аграрных реформ в Прибалтике и открыл путь к духовной эмансипации. При этом в его основе лежала самоотверженная работа по преумножению латышских и эстонских народных имений, проводившаяся в продолжение традиций XVII и XVIII веков прибалтийскими немецкими священниками, вдохновленными призывом И.Г. Гердера (1744–1803), служившего одно время пасторским адъюнктом в Риге. К ним следует отнести также выдающегося исследователя латышского языка курляндского пастора Августа Биленштейна (1826–1907), превратившего основанное в 1824 году Латышское литературное общество в центр латышской культурной жизни. В едином строю с ними стояли и латышский журналист Кришьянис Барон (1835–1923), создавший полное собрание латышских народных песен, а также латышский педагог Атис Кронвалдс (1837–1875), внесший неоценимый вклад в развитие национальной системы образования

В Эстонии названному выше латышскому обществу соответствовало основанное в 1838 году в Дорпате[5] «Ученое эстонское общество», обязанное своим взлетом получившему немецкое образование эстонскому врачу Фридриху Роберту Фельману (1798–1850). При этом его друг Фридрих Рейнгольд Крейцвальд (1803–1882), работавший городским врачом в Верро[6], собрал в одно целое эстонские народные сказания, художественно их обработал, придал им стихотворную форму и издал эстонский национальный эпос «Калевипоэг» («Сын Калева»), относивший читателя к далеким временам до немецкой колонизации и придавший заметный импульс национальному движению, продолжавшемуся до Освободительной войны[7] XX века.

В движении национального возрождения эстонцев и латышей, все активнее набиравшего силу с 50-х годов XIX столетия, произошло осознание себя народами, имеющими право на выдвижение требований о своем самоопределении. Конечно, определенный социальный подъем наблюдался уже во времена Реформации, ведь священнослужители из числа эстонцев и латышей были уже в XVI веке. Однако этот подъем почти всегда был связан с германизацией, и немецкий правящий класс к нему сознательно отнюдь не стремился, но, обладая определенным прагматизмом, видел в нем некоторую само собой разумеющуюся данность.

В то же время самостоятельное национальное развитие, а также превращение эстонского и латышского языков в полноценные со своей письменностью и культурой казались большинству представителей немецких правящих кругов немыслимыми. Поэтому утверждение в 1869 году прибалтийского немецкого врача и писателя доктора Георга Юлиуса Шульца (1808–1875), творившего под псевдонимом доктор Бертрам, о том, что уже через пятьдесят лет в Дерптском университете будут работать преподаватели из числа эстонцев, можно рассматривать как исключение из правил. Однако оно оказалось пророческим и сбылось именно в те сроки, на которые он указал.

Успехи движения национального возрождения в Латвии проявились в создании новых культурных и сельскохозяйственных объединений, кредитных учреждений, газет и журналов. При этом особое значение приобрела основанная в 1863 году в Петербурге Кришьянисом Валдемарсом (1825–1891) латышская газета «Петербургас авизес» («Петербургская газета»).

Подлинным центром эстонского национального движения стал Дорпат, где в 1864 году Йохан Вольдемар Яннсен (1819–1890) основал газету «Ээсти постимеэс» («Эстонский почтальон») и в 1865 году певческое общество «Ванемуйне»[8]. В результате Дорпат стал родиной эстонских музыкальных фестивалей, первый из которых был проведен здесь в 1869 году. Вскоре эти праздники вышли за рамки регионального значения в национальной политике, и поэтому справедливо можно сказать, что эстонцы добились своей свободы через пение.

При этом дополнительный импульс движению возрождения Эстонии придали контакты с имеющими общие племенные корни с эстонцами финнами по другую сторону Финского залива, в то время как латвийское национальное движение оказало влияние на южных соседей латышей – литовцев.

Особое положение прибалтийских губерний в составе Российской империи впервые оказалось под угрозой в 40-х годах XIX века, когда русская церковь при поддержке имперских властей в рамках так называемого «движения за обращение в православие» попыталась проникнуть в протестантские общины, особенно в районах проживания эстонцев. В результате, несмотря на определенные успехи проводимой русской церковью агитации, пытавшейся доказать экономическую выгоду нахождения в лоне православия, в ряде областей произошли местные крестьянские волнения.

Тем не менее в 60-х годах были предприняты попытки осуществления политики русификации прибалтийских народов, целью которой являлось приведение прибалтийских губерний в соответствие с внутренними районами империи в административном, языковом и образовательном отношении. Эта политика достигла апогея в 90-х годах и привела к изменению в Прибалтике национально-политической обстановки.

Однако под влиянием русификации заметная радикализация эстонских и латвийских национальных устремлений произошла уже в 70-х и 80-х годах. Именно политика русификации побудила некоторых лидеров эстонцев и латышей рассматривать прибалтийские немецкие правящие круги в качестве общего противника и видеть в русских националистах своих союзников. В частности, у латышей все более популярным рупором необходимости объединения с русскими националистами становился видный участник движения «младолатышей» Валдемар.

У эстонцев же заметной фигурой стал выдвинувшийся в лидеры радикального направления журналист Карл Роберт Якобсон (1841–1882), который с растущей страстью и остротой нападал на представителей местной немецкой администрации.

Опасность объединения с русским национализмом была осознана лишь позже, хотя и не повсеместно. И случилось это только тогда, когда давление политики русификации начало охватывать все новые и новые сферы общественной жизни, а введение русского языка в качестве языка обучения даже в народных школах открыло глаза на угрозу исчезновения национальной идентичности.

Наряду с аграрно-экономической и народно-политической эмансипацией возникла еще одна проблема, касавшаяся конституционных изменений в самоуправлении прибалтийских губерний, хотя эта реформа 1864 года и не затрагивала их особый автономный статус. Тем не менее среди рыцарства и немецкого городского бюргерства стало распространяться опасение относительно уравнивания их прав с остальными гражданами.

Этим не преминули воспользоваться либеральные круги, выдвинув идею включения представителей крестьянства в систему сословных учреждений дворянства в Прибалтике. В 1870 году она была частично реализована, но только в Лифляндии и лишь на самом низовом административном уровне, коснувшись исключительно положения о церковных приходах. Согласно введенным изменениям, представители дворянских поместий и крестьянских общин отныне должны были быть представлены в них на паритетных началах.

Значительные изменения в общественной структуре эстонцев и латышей отчетливо проявились на рубеже XX столетия. Расширение сети железнодорожных линий и рост промышленного производства привели к все усиливающемуся стремлению населения, проживавшего в сельской местности, переселиться в города. К тому же постепенное ослабление требований обязательной принадлежности к какой-либо гильдии для городских ремесленников и введение свободы торговли в 1866 году привели к ликвидации прежних ограничений для эстонцев и латышей и стали отправной точкой для возникновения купеческого и предпринимательского среднего класса. Начало расти число эстонских и латвийских домовладельцев, ранее проживавших в основном в пригородах. В сельской же местности вместе с ростом потребностей повседневной жизни возросла и покупательная способность крестьянства, что привело к расширению рынка сбыта городской промышленной продукции.

Доля эстонцев и латышей в численности населения городов повышалась значительно быстрее, чем показатели абсолютных цифр прироста горожан. Так, в Ревеле в промежуток между 1871 и 1897 годами доля эстонского населения выросла с 51,8 процента до 88,7 процента (с 15 097 человек в 1871 году до 83 113 человек в 1913 году), в Дорпате – с 46,3 процента в 1867 году до 70,8 процента. В Риге же из общей численности городского населения в 1867 году в 102 590 человек латыши составляли 42 199 человек, в 1897 году из 255 879 человек соответственно 106 541 человек, а в 1913 году из 497 586 человек уже 209 839 человек.

90-е годы XIX столетия отмечались также значительной активизацией политических импульсов национального движения. Заметно приобрели вес и инициативы ведущих политических деятелей. В Дорпате после принятия на себя руководства газетой «Почтальон» молодым юристом Яаном Тыниссоном (1868–1941) она превратилась в подлинный рупор национальных устремлений. В Ревеле тоже под редакцией молодого юриста Константина Пятса (1874–1956) газета «Вестник» начиная с 1901 года также приобрела такое же значение. При этом в этих городах наиболее ярко проявилось стремление эстонцев к приобретению Эстонией экономической независимости. Однако в Ревеле акцент делался на неприятие немецких правящих кругов, а в Дорпате – на стремление к получению нормального образования.

В лице Я. Тыниссона и К. Пятса в истории эстонского народа появились выдающиеся личности, которые начиная с 90-х годов XIX века на протяжении полувека определяли его судьбу. Они оба являлись выходцами из крестьян южной части Эстонии – Я. Тыниссон был родом из окрестностей города Феллин (ныне Вильянди), а К. Пяте родился в округе Пернау (в настоящее время Пярну). Они оба изучали право в Дорпате, и оба стали пользоваться политическим влиянием, возглавив соответствующие редакции газет. Однако при этом Я. Тыниссон и К. Пяте отличались друг от друга как внешне, так и по характеру.

Я. Тыниссон был более интеллектуально гибок и эмоционален и являлся умелым оратором и спорщиком. А вот К. Пяте уже с ранних лет отличался рассудительностью, живостью ума и не лишенной упрямства целеустремленностью в работе. В некотором смысле они воспринимались как антиподы, и в более поздние времена газетная полемика между ними превратилась в оппозиционную политическую борьбу.

На рубеже веков новые веяния наблюдались также и в Латвии. В противовес основанному в 1868 году Рижскому латышскому обществу, вокруг которого группировались откровенные националисты, возникло так называемое «Новое течение» («Яуна страва»), где главенствовали социалистические идеи. Его органом была газета «Диенас лапа» («Ежедневный листок»), публиковавшая теоретические статьи о рабочем и социал-демократическом движении, о литературе и искусстве. Среди ведущих деятелей этого направления следует назвать прежде всего поэта и драматурга Яниса Плиекшанса (1865–1929), творившего под псевдонимом Райнис, и его шурина юриста Петериса Стучку (1864–1932).

Подвергаясь преследованиям со стороны царской полиции, многие латышские радикалы бежали за границу и, обосновавшись в Лондоне и Цюрихе, создали там латышские организации. В частности, Микелис Валтерс (1874–1968) вместе с несколькими своими коллегами основал в Цюрихе в 1903 году Союз латвийских социал-демократов и занялся пропагандой необычной до той поры идеи отделения Латвии от России. В Германии же латышские социал-демократы установили тесные контакты с вождями немецкого рабочего движения. С тех пор один из основателей Социал-демократической партии Германии Август Бебель начал выказывать большой интерес к проходившим в Прибалтике процессам и, в особенности, к прибалтийской социал-демократии.

При этом данные связи высоко ценились самими латвийскими социал-демократами. Именно этим и интенсивным погружением в немецкую духовную жизнь и можно объяснить тот факт, что уровень образования латышского рабочего движения был выше, чем у русского, если не считать его лидеров.

С учетом экономических реалий теперь появились предпосылки и для того, чтобы начать борьбу за представительство в местных органах власти. Первый успех совместных действий эстонцев и латышей по данному направлению был достигнут в 1901 году в городе Валк (ныне Валка), находившемся в центре Лифляндии на этнографической границе между двумя этими народами. В 1904 году эстонцы после ожесточенной избирательной кампании на выборах в городское собрание Ревеля также получили большинство. Это был первый прибалтийский большой город, управление которым оказалось в руках представителей исконного народа Прибалтики. Кроме того, эстонцы получили большинство и в более мелких городах – Везенберге (Реквере) и Верро (Выру).

В Риге, превратившейся благодаря усилиям городского главы Джорджа Армитстеда, занимавшего этот пост в 1901–1912 годах, в современный крупный город, немцы даже в 1913 году продолжали сохранять большинство мест (51 из 80) в городской думе. А вот в Вольмаре (Валмиере), Тукумсе, Кандау (Кандаве) и Вендене (Цесисе) большинство в промежутке между 1897 и 1906 годами удалось завоевать латышам.

Русская революция 1905 года, наряду с противостоянием радикальных и конституционно-либеральных тенденций, имела и свою национально-революционную сторону, которая особенно ярко проявилась в прибалтийских губерниях.

Связанная с решением рабочего вопроса социальная напряженность, царившая на территории всей империи, привела к забастовкам в промышленных центрах Прибалтики уже в конце 90-х годов XIX века. При этом концентрация в них различных социалистических организаций способствовала радикализации латышского и эстонского национального движения. Так, во время своего визита в Ригу в 1901 году В.И. Ленин установил непосредственные контакты с латышскими социал-демократами, а в 1904 году различные так называемые «местные комитеты» присоединились к Латвийской социал-демократической рабочей партии. В том же году эта партия установила деловое сотрудничество с Всеобщим еврейским рабочим союзом Бунд.

В 1906 году Латвийская социал-демократическая рабочая партия была переименована в Социал-демократию Латышского края и в качестве региональной организации присоединена к РСДРП, оказавшись в полной мере вовлеченной в противостояние двух ветвей внутри российской социал-демократии. При этом в ближайшие годы число организованных латвийских социал-демократов превысило численность сторонников В.И. Ленина в российской социал-демократии, расколовшейся в 1903 году. Однако если Петерис Стучка присоединился к ленинским большевикам, то Янис Плиекшанс, Маргерс Скуениекс, Паулс Калныньш и Феликс Циленс примкнули к меньшевикам.

В Эстонии настоящим центром социалистической агитации стал Ревель. Причем активное участие в этом принимал трудившийся там в 1901–1904 годах в качестве рабочего на металлургическом заводе «Вольта» М.И. Калинин – будущий председатель Верховного Совета и, следовательно, глава Советского Союза.

Сразу после начала революции в 1905 году на съезде в Дорпате из общероссийского рабочего движения выделилась самостоятельная Эстонская социал-демократическая партия. Ее печатным органом стала газета «Новости», которую возглавил Питер Спик.

Следует также отметить, что как в эстонской, так и в латвийской социал-демократии национальные, а в отношении всей Российской империи федеративные, идеи сталкивались с принципами интернационализма. В частности, среди латвийской социал-демократии благодаря усилиям Микелиса Валтерса давно пользовалась популярностью идея национальной автономии австромарксизма. Тем не менее конкретные представления о преобразовании Российской империи и будущего в ней положения Прибалтики так и остались невыработанными. При этом, если не считать практически оставшегося без внимания проекта Петериса Залиты, необходимость национальной автономии в рамках какой бы то ни было российской федерации отстаивалась эстонскими национальными кругами по сравнению с их южными соседями более активно.

Основанная Яаном Тыниссоном (1868–1941) и его соратниками в Дорпате Эстонская национальная прогрессивная партия способствовала политической консолидации в Эстонии национально-либеральных гражданских сил. Стали выдвигаться требования административного объединения Эстонии с населенной эстонцами Северной Лифляндией, расширения местного самоуправления и отмены помещичьих привилегий, особенно охотничьих, более справедливого распределения между крестьянами и помещиками общественно-правовых нагрузок, таких как строительство дорог, установления твердой арендной платы, выделения земли безземельным, улучшения условий труда промышленных рабочих, а также преподавания на родном языке во всех учебных заведениях без исключения.

Непосредственно же революционные беспорядки начали охватывать города в начале 1905 года. Причем толчком к ним послужило известие о так называемом Кровавом воскресенье в Петербурге, во время которого впервые были произведены выстрелы по мирным демонстрантам.

В результате в прибалтийских городах тоже произошли кровопролитные стычки с полицией, нападения на тюрьмы, поджоги и иные беспорядки. При этом стачки набирали силу до октября 1905 года, когда всеобщая российская забастовка охватила и прибалтийские губернии. Собрание же революционных активистов, заседавших в октябре в актовом зале Дерптского университета и вывесивших из окон несколько красных флагов, вообще выдвинуло весьма радикальные требования, такие как создание демократической республики на территории всей России и раздел крупной земельной собственности.

Из городов революционные действия распространились и на сельскую местность. Ведь тлевшее до той поры недовольство у сельскохозяйственных рабочих и безземельных крестьян создало предпосылки для нападений как на немецкие помещичьи усадьбы, так и на латышские и эстонские крестьянские дворы. Стали формироваться партизанские отряды, прибегавшие к методам революционного самосуда. Причем их поступки отличить от преступных действий было невозможно. В Курляндии же в захваченном окрестными крестьянами городе Туккум (Тукумс) в начале декабря 1905 года вообще отмечались настоящие боевые столкновения с русскими военными. Всего в прибалтийских губерниях было сожжено дотла 184 помещичьих усадьбы и убито 82 немца. При этом отличительной чертой революционных актов насилия являлось особо враждебное отношение к церкви, стоившее жизни многим священнослужителям.

Проводились также массовые собрания сельских учителей и представителей крестьянских общин, которые, не отождествляя себя с этими актами насилия, выступали в качестве выразителей интересов местного населения. Они принимали резолюции с национально-культурными и административными требованиями, свидетельствовавшими о возросшей зрелости политического мышления прибалтийцев.

Революционные выступления в прибалтийских губерниях подавлялись с особой жестокостью. Карательные экспедиции беспощадно расправлялись с зачинщиками беспорядков и подозреваемыми в их организации, передавая их в руки трибуналов, в которых принимали участие и офицеры из числа прибалтийских немцев. В результате во всех трех прибалтийских провинциях в общей сложности было казнено 908 человек, а за решеткой оказалась не одна сотня людей. Несколько тысяч прибалтийцев сослали в Сибирь. При этом число сожженных крестьянских дворов в результате действий карательных экспедиций намного превысило количество ранее преданных огню поместий.

Преобразование царского самодержавия в конституционную монархию с Государственной думой в качестве народного представительства предоставило возможность участия в работе законодательных органов власти и прибалтийским политикам. В частности, в составе думы I и II созывов действовало по пять латышских и эстонских представителей. Однако после изменений избирательного законодательства в 1907 году число нерусских депутатов уменьшилось. Тем не менее в работе Государственной думы III созыва принимали участие четыре латыша и два эстонца, а IV созыва – два латыша и два эстонца. Причем среди этих депутатов Государственной думы II и III созывов были и члены социал-демократических партий.

Участие в работе Думы дало возможность установления контактов с депутатами других национальностей, в том числе с семью литовскими депутатами Государственной думы I и II созывов и четырьмя литовскими депутатами Государственной думы III и IV созывов. При этом работа в Думе являлась хорошей подготовительной школой приобретения опыта парламентской деятельности, позволившей позднее появиться целой плеяде политиков уже независимых государств. В Латвии это были Янис Чаксте, Янис Залитис, Янис Голдманис и Андрей Предкальн, а в Эстонии – Яан Тыниссон, Яан Раамот и Карл Парте.

Параду с представителями коренных прибалтийских народов в работе Государственной думы Российской империи активное участие приняли и депутаты из числа остзейских немцев, такие как член партии октябристов[9] барон Александр фон Мейендорф, несколько лет являвшийся товарищем председателя (вице-президентом) Государственной думы.

К важнейшим завоеваниям революции 1905 года для прибалтийских губерний следует прежде всего отнести послабления относительно преподавания на родном языке. В частности, постановление от 1906 года позволило основать частные школы, где предметы изучались уже на родном языке. В том же году в Дорпате была основана женская гимназия – первое эстонское высшее учебное заведение для девушек.

Благодаря созданию литературных обществ, издательств, объединений литераторов, музеев народного творчества и народных театров наблюдался также заметный подъем национальной культуры. Возросла и инициативность латышей и эстонцев в экономической области, что способствовало развитию торговли, кооперации и предпринимательства. При этом дальнейшее расширение кооперации означало не только экономическую помощь эстонским и латвийским предпринимателям и ремесленникам, но и способствовало укреплению национального самосознания.

Однако уже очень скоро вновь поднял голову русский национализм с его требованиями русификации. Именно к этому времени, то есть непосредственно перед началом Первой мировой войны, относятся разговоры среди населения Прибалтики об опасности систематической денационализации прибалтийских народов. Тем не менее политическая активность эстонцев, латышей и литовцев сильно повлияла на многих прибалтийских ведущих деятелей. Не случайно после революции 1905 года многие из них были вынуждены эмигрировать. Так, из числа известных латышских политиков Карлис Улманис (1877–1942) уехал в США, а Маргерс Скуениекс (1886–1941) – в Англию. Приговоренному же к смертной казни эстонскому журналисту Константину Пятсу удалось бежать в Швейцарию.

Что же касается прибалтийской немецкой правящей прослойки, то революция 1905 года привела к росту оппозиционных по отношению к ней настроений среди местного населения. При этом остзейское немецкое бюргерство и поместное дворянство, а еще более представители профессий, занятых на преподавательских и исследовательских должностях в сфере высшего образования, так называемые литераторы, благодаря возросшему национальному самосознанию начали ставить под сомнение не только существующие сословные барьеры, но и воспринимавшееся ранее как нечто само собой разумеющееся чувство привязанности к родине и солидарности с местным населением. Этот сдвиг в их сознании привел, в частности, к ускорению создания немецких крестьянских поселений в Курляндии и Лифляндии, что не могло не вызвать возмущение у коренных народов, особенно у латышей.

Тем не менее хватало и попыток достичь баланса взаимных интересов. Так, например, после революции 1905 года эстляндский губернский предводитель дворянства барон Эдуард фон Деллингсгаузен вновь поднял вопрос о реформе самоуправления и на совещании с привлечением эстонских и латвийских делегатов, на котором обсуждались проблемы всех трех остзейских провинций, предложил формировать органы власти на уездном уровне из представителей немецких крупных и эстонско-латвийских мелких землевладельцев на паритетных началах.

Однако российское правительство отказалось одобрить этот проект, хотя он и представлял собой очень важный шаг на пути к совместному участию в управлении страной эстонского и латвийского народов. Тем не менее в 1906 году лифляндское дворянское сословие отменило право помещичьего попечительства[10], которое являлось камнем преткновения для эстонских и латышских сельских общин.

Однако все эти меры и попытки решения назревших проблем могли возыметь должный эффект только в том случае, если бы они были бы предприняты раньше. Но тогда время для столь медленной эволюции безвозвратно ушло в прошлое. К тому же с исторической точки зрения приписывание устремлений по осуществлению полной демократизации еще полностью аристократического по своей сути земельного законодательства сознанию тогдашних немецких правящих кругов в Прибалтике было бы ошибочным.

Тем не менее, хотя и подавленная, революция 1905 года сделала еще более, чем когда-либо прежде, жгучим стремление широких масс прибалтийских народов к совместной ответственности. Однако начавшаяся Первая мировая война свела на нет все подобные усилия и полностью изменила существовавшие ранее отношения между ними.

В Литве процесс эмансипации литовского народа, по сути, проходил аналогичные этапы. Однако отдельные элементы общественных, политических и религиозных структур заметно отличались от имевшихся в других прибалтийских провинциях. Поэтому прямые параллели можно провести лишь крупными штрихами.

Аграрно-социальная эмансипация проходила в Литве не так, как в иных прибалтийских землях, а по российскому образцу. Освобождение крестьян в ней произошло только в 1861 году и вначале не привело к ликвидации экономического господства крупных землевладельцев и не устранило различные путы, привязывавшие крестьян к помещикам, тогда как к тому времени в других прибалтийских губерниях аграрные реформы достигли уже второй ступени своего развития.

К тому же имелись и серьезные региональные отличия. Дело заключалось в том, что юго-западная часть Литвы, то есть Сувалкская область, отошла в 1795 году не к России, а к Пруссии[11] и в 1807 году была включена в состав находившегося под протекторатом Франции Варшавского герцогства. Поэтому здесь действовал так называемый Кодекс Наполеона, затронувший и аграрное право. По нему крестьяне получили личную свободу и свободу передвижения, но от барщины освобождены не были.

В первые преисполненные радужных надежд годы либерального правления занявшего трон в 1855 году российского императора Александра II в исходивших из университета в Вильно (Вильнюсе) идеях, связанных со стремлением отменить крепостное право для всех литовских крестьян, недостатка не было. Однако до многих из них очередь так и не дошла, так как власти устраивало то преимущество, которым Сувалкская область обладала отчасти благодаря лучшей плодородной почве. Видимо, не случайно и то, что очень многие лидеры литовского национального движения являлись выходцами именно из этой части Литвы.

Однако подлинное национальное пробуждение литовского народа началось не здесь. Для этого требовалось наличие образовательного центра, который находился не там, а в Вильно. Именно основанный Александром I университет и стал центром зарождения и кузницей кадров так называемого литовского национального пробуждения. Как отметил историк из числа прибалтийских немцев Манфред Хеллман, после этого выросшие из духа эпохи Просвещения усилия по поднятию общего народного образования под влиянием Гердера[12] и романтизма[13] стали сочетаться с новым открытием духовных ценностей в народном искусстве и презираемом до того времени языке крестьян. При этом целью литовского национального пробуждения являлась попытка заинтересовать этими устремлениями в основном ополяченное в XVII и XVIII веках мелкое дворянство Центральной Литвы и тем самым вернуть его к национальным истокам.

Огромную роль в этом процессе играло католическое духовенство, которое, начиная от епископов в Вильно и заканчивая сельскими священниками в отдаленных общинах, посвятило себя изучению литовского языка и развитию народного образования. При этом для изучения и продвижения литовского языка большое значение имели инициативы, рождавшиеся в восточной части Восточной Пруссии, среди которых особо важная роль принадлежала идеям, выдвигаемым, например, основанным в 1879 году в Тильзите (ныне город Советск) Литовским литературным обществом.

С тех пор незаконно ввезенная через германо-российскую границу печатная продукция начала приобретать для национального пробуждения литовцев все большее значение, а так называемые «книгоноши», которые ее переправляли, стали превращаться в легендарные фигуры этого движения.

После подавления охватившего и Литву польского восстания 1830–1831 годов политика русского правительства в отношении литовского населения пошла в двух направлениях. С одной стороны, оно стало противопоставлять литовцев полякам, что не могло не вести к росту социальной напряженности. Ведь польские повстанцы, экспроприировав помещичьи земли, поделили их между литовскими крестьянами. С другой стороны, усилились стремления к русификации. При этом если в других прибалтийских провинциях Русская церковь выступала в основном против протестантов, то в Литве – против католиков.

Литва была вовлечена также в польское восстание 1863 года. Причем революционные тенденции в ней охватили крестьянские слои гораздо сильнее, чем в Польше. Поэтому и репрессии русского генерал-губернатора графа М.Н. Муравьева (1796–1866) были в Литве особенно жесткими, отбросив литовское движение за освобождение на десятки лет назад.

К запрету печатных изданий на литовском языке, русификации школьного образования в сельской местности, особенно в Виленской губернии, и репрессиям против представителей католической церкви добавились также и меры политико-поселенческого характера – бывшие домены прибалтийской знати и экспроприированные земли передавались в собственность русских колонистов. При этом бросалось в глаза, что в их распределении важную роль играли стратегические соображения.

Следствием же такого давления стал рост эмиграции, особенно в Соединенные Штаты, достигнув своего пика после 1884 года. Перед началом Первой мировой войны за океаном, в основном в США и Канаде, находилась уже треть литовского народа.

Однако это давление имело и более важные последствия. Как ответ на вызов проводившейся в Литве русификации в конце XIX и в начале XX века там начал наблюдаться мощный подъем национального движения. После 1863 года взошли семена так называемого «литуанского» движения раннего периода. При этом важность роли в нем литовского католического духовенства трудно переоценить. В частности, одним из главных инициаторов борьбы за повышение уровня образования литовского народа, а также организации саботажа мер по русификации являлся Ковенский (Каунасский) епископ Мотеюс Валанчюс (1801–1875). Не случайно духовные семинарии стали не только очагами сохранения литовского языка, но и центрами сопротивления политике русификации.

В результате наряду с экономическим подъемом литовских крестьянских хозяйств отчетливо проявилась и растущая тяга самих крестьян к образованию. Причем этой тяге средние школы начали соответствовать благодаря организованной с помощью церкви подготовке учителей в специальных учебных заведениях. В итоге пробуждение национального самосознания, соответствуя крестьянскому происхождению литовского среднего класса и образованного слоя населения, происходило неспешно, но неуклонно.

Одновременно наряду с противостоянием российскому давлению наблюдалось и освобождение от духовных уз польского прошлого. А это среди прочего означало также начало процесса отказа от польского языка как разговорного в пользу литовского, что имело решающее значение для осознания себя литовцами в качестве самостоятельного народа. При этом знакомство в Москве в молодые студенческие годы одного из лидеров литовского национального движения Йонаса Басанавичюса (1851–1927) с рядом будущих видных латышских политических деятелей дает повод задуматься над возможностью их взаимного влияния друг на друга. Ведь при всех различиях, имевшихся у их народов, их объединяло неприятие русификации как с национальной, так и конфессиональной точки зрения. Имелись также и аналогии в процессе социального и культурного освобождения литовцев и латышей от исторического наследия польского и немецкого господства.

К тому же польско-литовское восстание 1863 года не могло не найти своего отражения в Латвии и Эстонии, вылившись в известные крестьянские волнения. При этом национальное самосознание, направленное не только против царских властей, но и, возможно, против немецкой правящей прослойки, несомненно, пробудилось раньше на севере. Поэтому упомянутое выше знакомство Й. Басанавичюса, побудившее его вместе с однокурсниками по примеру латышей пользоваться с тех пор литовским языком, является весьма примечательным.

В отличие от эстонцев и латышей национальное пробуждение литовцев могло опереться на свой богатый исторический опыт, которого первым не хватало. Ведь литовцы на подсознательном уровне хранили в памяти все те завоевания, какие имелись у Литовского государства в XIII–XVI веках. К тому же у них сохранились и воспоминания о постоянных литовско-латвийских связях и о том, что эстонско-литовские контакты являлись редким исключением.

Основанный в 1883 году Й. Басанавичюсом и выпускавшийся в Тильзите общественно-политический и литературный журнал «Аушра» («Заря») являлся первым национальным литовским изданием и внес заметный вклад в культурное развитие литовского народа, борясь одновременно с польскими тенденциями в народном образовании. Однако со стороны духовенства этим светским, внецерковным устремлениям противостояло основанное в 1890 году «Жмойтское и литовское обозрение», в котором порой даже выдвигалась идея «свободного литовского отечества», правда, без какой-либо конкретизации. К тому же энциклика папы римского Льва XIII от 15 мая 1891 года Rerum Novarum призвала католическую церковь в Литве бороться с проявлениями современного мира, в том числе и с литовским национализмом. Ведь при всей открытости по отношению к языку клерикальные круги в целом отвергали политическую независимость Литвы, равно как и самобытность ее фольклора, и саму историю литовского народа, придавая особое значение религиозной общности с поляками.