Читать книгу Кардинал Ришелье. Самый дальновидный и удачливый политик у трона Людовика ХIII - Группа авторов - Страница 3

Летом 1585 года, во время мирной передышки в религиозных войнах, Генрих III, последний король Франции из династии Валуа, держал в Париже вырождающийся и блестящий двор. Немного в стороне от ярких фаворитов короля, ближе к внешнему краю высшего общества, находился главный прево Франции Франсуа дю Плесси де Ришелье, в чью задачу входило следить за дисциплиной при дворе и в городе и заботиться о том, чтобы королевские указы исполнялись. Он был верным приближенным короля. Его предки принадлежали к одной из знатных семей Пуату. Хотя отец Ришелье не обладал крупным состоянием, он отличался большой порядочностью. Он женился на Сюзанне де ла Порт, дочери видного парижского адвоката. У этой почтенной супружеской пары не было ни особого желания, ни средств для того, чтобы блистать при дворе или даже бывать там чаще, чем того требовал долг. По большей части они проживали в небольшом замке на правом берегу Сены, в приходе Сент-Эсташ (Святого Евстахия), где 9 сентября Сюзанна родила своего четвертого ребенка и третьего сына, тщедушного, болезненного мальчика.

Поначалу казалось, что младенец не жилец; он отказывался от молока кормилицы-парижанки и, наверное, рано умер бы, если бы родители не выписали для него молодую кормилицу-крестьянку из Пуату. После того как стало ясно, что мальчик выживет, родители решили исполнить свой долг перед обществом, устроив пышную церемонию крещения. Улицу, ведущую от их дома к церкви Святого Евстахия, украсили триумфальными арками, а старшие дети Ришелье, малыши в бархатных платьицах, расшитых золотом, бросали свежие розы под ноги приглашенным. На банкете по случаю крещения король и другие высокопоставленные гости лицезрели вымпел над парчовой колыбелью новорожденного со словами «Regi Armandus» («Арман за короля»). Таким образом, Арман Жан дю Плесси де Ришелье еще в колыбели был официально отдан на королевскую службу.

Франсуа дю Плесси было 37 лет, когда родился его третий сын. Пять лет спустя он умер, подорвав здоровье во время суровой службы во время гражданской войны. Его вдова, оставшись с пятью маленькими детьми и в больших долгах, уехала в фамильный замок, чтобы растить там детей под придирчивым взглядом свекрови. Старшая мадам де Ришелье оценивала людей по гербам на их щитах. И поступки ее были соответствующими: так, она вынудила сына, когда тот был еще совсем молодым человеком, подвергнуть риску карьеру, убив на дуэли человека, с которым его благородные предки состояли в ссоре. Неизвестно, почему она согласилась на брак сына с Сюзанной де ла Порт, чей отец принадлежал к так называемому «дворянству мантии», то есть дворянство было ему пожаловано за заслуги в юридической деятельности. Возможно, надеялись на крупное наследство; однако надежды так и не осуществились. Молодая вдова, не имевшая собственного состояния, вынуждена была уживаться с грозной свекровью. Очевидно, переносить высокомерие свекрови Сюзанне помогала глубокая вера. Молодая вдова утешалась заботами о детях и покорно подчинялась мадам де Ришелье-старшей. Хотя об этой сдержанной, выносливой женщине известно мало, ее черты проявились в характере сына; именно от нее мальчик унаследовал то суровое самообладание, какого недоставало более буйным представителям семьи Ришелье.

Таким образом, ранние годы Арман Жан дю Плесси провел в замке Пуату, где мать и бабушка еле сводили концы с концами, дабы обеспечить его старшего брата, получившего место пажа при дворе. Латыни мальчик учился у священника, а верховой езде – у конюхов. Он был хрупким ребенком, отличался повышенной возбудимостью и способностью быстро все схватывать. Его карьера была определена еще до того, как ему исполнилось девять лет. Старший брат должен был стать придворным; второй брат был предназначен церкви; Арману Жану оставалась армия. Вначале его отправили в Наваррский коллеж, своего рода французский Итон, где он должен был овладеть латинской грамматикой, искусством сочинения и философией. После окончания коллежа он поступил в академию кавалерии, где обучался фехтованию, верховой езде, танцам и хорошим манерам. Мать и бабушка были им довольны. Помимо больших природных способностей, он отличался редким, почти страстным рвением к усердной работе, феноменальной памятью и сосредоточенностью. В число его талантов входили также способность без труда и красиво говорить, хорошее сложение, внимательность и изящество движений. К семнадцати годам он считался признанным кавалером, и все преподаватели прочили ему блестящее будущее при дворе или на поле боя.

Именно тогда его старший брат Альфонс, который готовился стать епископом в Люсоне, потряс родню, объявив о своем желании вступить в монашеский орден картезианцев. Его решение стало ударом для родственников. Люсон, дар Генриха III, оставался одним из немногих фамильных владений, и благосостояние семьи во многом зависело от доходов люсонского диоцеза. Довольно долго Люсоном управляли доверенные лица, назначавшиеся семьей Ришелье до тех пор, пока не достигнет нужного возраста кто-нибудь из семьи. Альфонс не мог принять судьбоносное решение в более неудобное для его родственников время. Ничего не оставалось делать, как просить семнадцатилетнего Армана Жана – точнее, приказать ему – выбрать церковную стезю вместо брата. Ему пришлось сменить короткие штаны и бархатный мундир на тусклую сутану, а развязную походку военного – на сдержанный шаг ставленника, ожидающего рукоположения. Большая жертва для молодого кавалера на пороге блестящей военной карьеры!

«Да будет исполнена Божья воля, – послушно писал он матери. – Я приму все ради блага церкви и славы нашего дома». Его путь изменился, но не изменилась его цель. Он был честолюбив и прежде, несомненно, видел в военной карьере дорогу к высокому посту; после смены курса он перешел к церковной карьере, имея в виду ту же цель. Собранность и решительность, с какими он совершил переход от одного вида деятельности к другой, демонстрировали и силу его характера, и неизменность его цели.

Арман несколько самодовольно рассуждал о «благе церкви и славе нашего дома», но, вероятно, даже на таком раннем этапе им владело стремление к власти и могуществу. Для своего выпускного сочинения он выбрал эпиграф «Quis erit similus mihi?» («Кто будет равен мне?»). Однако он отличался от большинства тщеславных молодых людей крайней серьезностью подхода. Последнее стало очевидным с того мига, как он начал новую карьеру. В те времена общество снисходительно смотрело на шалости молодых людей даже в монашеских орденах; от Армана не ожидали, что он будет вести жизнь, полную лишений, станет ученым-богословом или образцовым пастырем. Он мог, если хотел, пусть и украдкой, по-прежнему предаваться многим мирским радостям и удовольствиям. До тех пор, пока молодой епископ избегал откровенного скандала, он по-прежнему мог оставаться на хорошем счету.

Ришелье сделал гораздо более, чем от него ожидалось. Он сразу же отказался от всех мирских радостей и на протяжении нескольких лет прилежно изучал богословие. Он оттачивал ум об оселок диспутов с самым знаменитым диалектиком своего времени, английским иезуитом Ричардом Смитом. В возрасте 21 года он поехал в Рим, где его ученость и хорошие манеры произвели превосходное впечатление на Ватикан. В Риме, хотя ему недоставало нескольких лет до канонизации, его рукоположили в сан епископа Люсонского.

Арману предстояло принять трудное решение. Благодаря тому, что его любимый старший брат уже стал придворным, а сам он завоевал репутацию хорошего проповедника, он мог бездельничать в залах Лувра, ища королевских милостей, и надеяться на какое-нибудь выгодное назначение. Он добровольно выбрал другой путь, всерьез отнесясь к сану епископа Люсонского, и на несколько лет похоронил себя в жалком городишке среди нездоровых западных болот. Одной из причин стала его собственная бедность и бедность его семьи. Однако его образцовое поведение на месте главы епархии доказывает, что у него имелся и другой замысел. Он не знал лучшего способа изучить науку управления, чем на опыте, полученном из первых рук.

Ришелье приехал в Люсон зимой, за несколько дней до Рождества 1608 года. Капитул, отрицавший привилегии его семьи, встретил его холодно, а «отцы города», многие из которых были гугенотами, отнеслись к молодому епископу со смесью любопытства и презрения. В ответ на официальное приветствие молодой епископ высказался дружелюбно, но осторожно. «Я знаю, что некоторые из вас не едины с нами в вере, – сказал он, – но надеюсь, что все мы будем едины в любви, и я сделаю все, что в моих силах, дабы это осуществилось, ибо так будет лучше всего для нас и радостнее всего для короля, которому мы должны стремиться всемерно служить». Таким образом, с самого начала своей официальной карьеры он подчеркивал важность исполнения подданными долга перед королем. Эта мысль постоянно повторяется в его произведениях.

В Люсоне было мрачно и сыро; все трубы во дворце епископа так немилосердно дымили, что невозможно было разжечь огонь. Сам дворец оказался грязным и полуразрушенным. Когда молодой епископ распаковал свои немногочисленные пожитки, оказалось, что некоторые его одеяния пропали в дороге. Кафедральный собор был полуразрушен, в Люсоне и его окрестностях свирепствовала малярия, и нигде не было ни нормального сада, ни проспекта, где он мог бы спокойно прогуливаться. «Мой дом – моя тюрьма», – написал Ришелье другу и сразу занялся исправлением недостатков. Он послал за новыми облачениями, заказал в Париже две дюжины серебряных тарелок и меховую муфту, чтобы держать руки в тепле. Он нанял опытного мажордома – настолько опытного, что тот оставался у него на службе всю жизнь, – и направил властям просьбу снизить жителям Люсона непомерно высокие налоги.

Полученный опыт закалил Ришелье, полученное им образование расширило его кругозор. И все же любопытно, что уже в довольно раннем возрасте он уяснил свои жизненные цели. Так, он считал, что престиж епископа повысится, если тот приведет свой дом в порядок и будет обедать на серебре. На протяжении всей жизни он настаивал – разумеется, опираясь на идеалы своей эпохи, – что для власть имущих важны манеры, формальности и не бросающиеся в глаза признаки благосостояния. Кроме того, облегчив налоговое бремя своей паствы, он продемонстрировал практичный и ответственный подход к насущным задачам, который всегда был свойствен его политике. В последнюю очередь, заказав муфту для своих мерзнущих рук, он позаботился о сохранении максимальной работоспособности своего не слишком здорового тела, которое всю жизнь создавало препятствия для его острого ума. Несмотря на полученную военную подготовку и мышечную гибкость, Ришелье так и не приобрел крепкого здоровья. С юных лет он страдал от плохой циркуляции крови, проблем с пищеварением и регулярных, лишающих его сил приступов мигрени. Поэтому, уделяя повышенное внимание здоровью, он проявлял благоразумие, которое позже не раз спасало его.

Нездоровье для Ришелье никогда не было предлогом для бездействия. Немногие письма, сохранившиеся от того периода его жизни, свидетельствуют о многочисленных задачах, которыми он тогда занимался. Его заботили благосостояние паствы и поддержание собственного престижа, порядок в диоцезе, вопросы религиозного образования и спасения душ. В любую погоду он посещал отдаленные приходы; он написал ряд интересных теологических работ, многие из которых составлены в доступной для необразованных прихожан форме. Он переписывался с такими видными деятелями французского религиозного возрождения, как п. де Берюль из Парижа и благородная Антуанетта Орлеанская, которая стала образцовой монахиней в близлежащем монастыре Фонтевро, а позже основала собственный орден – Дочери Голгофы.

После религиозных конфликтов и катастроф предыдущего столетия Франция в XVII веке находилась в процессе религиозного возрождения, в котором немалую роль сыграли святой Франциск Сальский и святой Викентий де Поль, много сделавшие для развития мистического и практического христианства. Над французскими монастырями повеяло свежим ветром Реформации и новой святости. Примерно в то же время, когда Ришелье, по семейным причинам, перешел из армии в церковь, Жаклин Арно, получившая известность в религиозных кругах под именем матушки Анжелики, стала аббатисой крупного монастыря Пор-Рояль – ее родственники рассчитывали закрепить за семьей доходы от монастыря. Для девушки то не было большим лишением, поскольку она по-прежнему могла принимать участие в светской жизни. Так она и поступала до девятнадцатилетнего возраста. Но в сентябре 1609 года ее отец и мать в сопровождении веселых друзей напрасно прискакали из Парижа в Пор-Рояль. Ворота монастыря остались закрытыми. Дочь разговаривала с ними только через решетку. Отныне, по ее словам, она будет повиноваться своим обетам. Ее мучила борьба между послушанием Отцу Небесному и отцу земному. После того как возмущенные родственники ускакали, она упала в обморок прямо на своем посту. Вот с чего началось крупное реформистское движение, связанное с монастырем Пор-Рояль.

Такие же пыл и рвение, хотя и в меньшей степени, распространились по всей Франции. Молодые крестьянки рассказывали о видениях; у них на теле проступали стигматы; молодые люди из высшего общества образовывали конгрегации, посвященные Богородице, и соперничали друг с другом в строгости обетов, молитвах и послушании. Возникали новые монастыри и новые монашеские ордена. В 1604 году из Испании пришел орден кармелиток Святой Терезы, а реформированные францисканцы, капуцины, привлекали в свои ряды новичков из самых благородных семей. Именно к ним пришел Альфонс, брат Ришелье. Вместе с вновь обретенным духом святости шла новая решимость переубедить еретиков. В то время как гугенотский пыл остывал, а от их прежнего рвения оставался лишь пепел, молодые католики возмечтали вернуть протестантов в лоно истинной веры.

Люсон, расположенный в сердце Пуату, находился в местности, сильно зараженной «гугенотской ересью», что подогревало усилия реформированной католической церкви. Капуцины неустанно молились и проповедовали. Самым видным французским капуцином считался Франсуа Леклер дю Трамбле, которого называли отцом Жозефом. Он был высокообразованным выходцем из хорошей семьи, всего на несколько лет старше Ришелье. Этого серьезного и умного француза, который основал в Париже ораторианскую церковь, где будущих проповедников учили искусству самоотречения, вдохновлял пример отца Берюля. Молодой епископ Люсонский знал и почитал обоих религиозных деятелей; они были хорошо знакомы. Берюль основал вторую конгрегацию ораторианцев для молодых священников в Люсоне в те годы, когда тамошним епископом был Ришелье. Но именно отец Жозеф, познакомившись с Ришелье благодаря Антуанетте Орлеанской, вскоре поделился с ним великим замыслом, который, по его мнению, должна была исполнить католическая церковь в борьбе с еретиками и неверными. Отец Жозеф мечтал о новом крестовом походе против турок.

Ни праведник Берюль, ни фанатичный отец Жозеф не представляли себе до конца всего своеобразия личности Ришелье. Более того, превыше всего они ценили его житейские качества. Ришелье добросовестно исполнял обязанности епископа и был добрым католиком, однако в делах веры куда полезнее могли оказаться его таланты и его честолюбие. Берюль и отец Жозеф были не одиноки среди благочестивых деятелей французского религиозного возрождения, которые выделяли епископа Люсонского в качестве одного из возможных орудий Божьих для достижения необходимых целей в земной жизни. Трудно оценить задачи, с которыми Ришелье столкнулся на позднейших этапах своей деятельности, не осознав, насколько глубоко его взглядами и его политикой управляло подлинно религиозное рвение и насколько благочестивая партия во Франции привыкла рассчитывать на него еще до того, как он вознесся на вершины власти.

Ришелье отличался осторожностью, расчетливостью и большим честолюбием, но к славе он стремился в первую очередь ради блага церкви и французской монархии. Позже он укреплял французскую монархию с тем, чтобы она могла служить церкви и спасти ее. Ришелье можно обвинять в роковых заблуждениях в сфере христианского вероучения или, более того, в полном самообмане. Но мы не поймем ни его, ни его время, если усомнимся в искренности религиозных убеждений, которые шли рука об руку с его личным честолюбием.

Расчеты молодого епископа по-прежнему были связаны с Парижем. В 1610 году, когда Генрих IV намеревался начать войну с Испанией, его убил купленный испанцами Равальяк. Ришелье сразу же написал письмо с соболезнованиями королеве-регенту Марии Медичи, составленное в самых лестных выражениях. Друзья отговаривали его от отправки письма; по их мнению, все было слишком очевидно. Епископ Люсонский нехотя выждал еще пять лет. К 1615 году он был уже достаточно известен для того, чтобы духовенство поручило ему составить речь к монарху от имени Генеральных штатов – высшего совещательного учреждения сословного представительства страны. Речь, верноподданническая и учтивая, включала в себя обзор текущих политических проблем и отличалась широтой охвата, подробностью и проницательностью. Однако для нас интереснее всего то место, в котором епископ Люсонский обращает внимание короля на особую пригодность представителей духовенства для важных государственных постов.

Призвание священнослужителей, писал Ришелье, делает их крайне полезными для подобных должностей, так как они обладают обширными познаниями, отличаются благородством, сдержанностью и осмотрительностью, то есть, по его мнению, главными качествами, необходимыми для государственных деятелей. Кроме того, представители духовенства не так прочно, как выходцы из других классов, связаны личными интересами, способными навредить общему благу: поскольку им нельзя жениться, им не нужно накапливать богатства земные. Поэтому, служа королю и стране, они не думают ни о чем, кроме вечной и славной награды на Небесах.

Тонкий намек был понят, и королева-мать начала использовать епископа Люсонского в сложных дипломатических играх, которые вела Франция. Так, его отправили умиротворять мятежного кузена молодого короля, принца Конде, а через несколько месяцев назначили послом в Испании. Правда, последняя миссия не имела последствий: в ноябре 1616 года, накануне его отъезда в Мадрид, его назначили в Государственный совет на должность секретаря по военным и иностранным делам.

До поры до времени лишь близкие знакомые епископа Люсонского считали его не просто ловким карьеристом, обладавшим хорошими организаторскими способностями и талантом к ораторскому искусству, а также необычно возвышенным сознанием своих обязанностей перед обществом и перед Всевышним. Его первое краткое пребывание в должности выявило также силу и независимость его суждений.

Ришелье стал назначенцем и фаворитом королевы-матери, чью милость он сохранял благодаря редким комплиментам с эротическим подтекстом, на которые была падка не слишком умная увядающая женщина. После гибели мужа Мария Медичи придерживалась происпанского курса. В 1615 году ее планы увенчались церемониальным обменом королевскими невестами на границе Пиренеев. Мадам Елизавета (Изабелла Французская), старшая дочь Генриха IV и Марии Медичи, должна была выйти за инфанта Филиппа (будущего Филиппа IV), а инфанта Анна Австрийская, старшая дочь короля Испании, в свою очередь, становилась женой малолетнего короля Франции Людовика XIII.

Такой двойной брак, по сути, являлся признанием французской монархией главенства короля Испании в Европе. Роль Франции, которая в бурные годы правления Генриха IV считалась защитницей более малых стран от испанской агрессии, во многом свелась к роли страны-сателлита. В последнем не стоит винить одну Марию Медичи. В условиях, когда сторонников короля в стране, еще раздираемой религиозными противоречиями и местничеством аристократии, было меньшинство, бросать вызов могущественному соседу было неразумно и почти невозможно. Все сознавали необходимость мира, и королева-мать купила его по той цене, по какой его продавала Испания. Кроме того, за регентшей стояли политические руководители французского католического возрождения, крупная религиозная партия, известная под названием партия «святош». Испанская монархия отличалась завоевательными устремлениями; Испания пыталась в очередной раз перекроить Европу под руководством католиков. Где следовало находиться католической Франции в новом крестовом походе, если не на стороне Испании? По крайней мере, такие аргументы в то время выдвигала партия «святош». Королева-мать плыла по течению.

Ришелье не назначили бы министром иностранных дел, не выкажи он сочувствия такой точке зрения. Более того, будучи представителем духовенства и личным другом таких людей, как отец Жозеф, отец Берюль и личный духовник короля, иезуит отец Арно, он наверняка находил немало преимуществ в желании сблизить две великие католические державы, пусть даже за счет престижа Франции. Он не мог противиться такой политике, поскольку был и добрым католиком, и практичным государственным деятелем. Из-за постоянных угроз мятежей со стороны недовольной аристократии французское правительство превыше всего желало безопасности и стабильности. Время же для того, чтобы обратить вспять международную политику, которая, по крайней мере, закрепляла мир на границах, еще не пришло. Поэтому Ришелье осторожно заискивал перед испанским двором.

Впрочем, он с самого начала не особенно верил в успех политики умиротворения. Со свойственной ему циничной проницательностью он подозревал, что испанский крестовый поход за воссоединение христианского мира вовсе не бескорыстен и направлен на возвеличивание скорее испанской монархии, чем католической церкви. Ришелье прекрасно понимал, что французское правительство зашло по дороге примирения слишком далеко. Он считал, что необходимо бросить Испании вызов до того, как она возвысится настолько, что тягаться с ней будет невозможно. По его мнению, единственная конструктивная долгосрочная политика для Франции заключалась в создании союзов со всеми малыми европейскими странами, которые боялись испанской агрессии. Первый шаг в этом направлении он сделал, разослав европейским правителям-протестантам сообщения с утешительными заверениями в том, что франко-испанский союз ни в коей мере не следует считать угрозой другим союзам Франции.

Осторожный пробный шаг, направленный против испанского владычества, стал характерным для точки зрения Ришелье, но ему не дали двигаться дальше в этом направлении, так как правительство внезапно пало. Его первый срок пребывания в должности был коротким, а его последствия – горькими.

Людовику ХШ исполнилось 16 лет. Хотя в 1614 году его объявили совершеннолетним, Францией по-прежнему управляли его мать и ее фавориты, ее сводная сестра, итальянская авантюристка Леонора Галигаи, и ее муж Кончини. Эта парочка беззастенчивых спекулянтов с согласия королевы-матери управляла двором и государством. Кончини кичился своими наградами, задирал нос перед аристократами и часто оскорблял короля. Людовик, угрюмый, худосочный подросток, изливал душу и раскрывал свои мстительные планы единственному другу, главному конюшему Люину, льстивому уроженцу Прованса. Кончини не ждал неприятностей от этой парочки – мрачного ребенка и пустоголового спортсмена. Он не задумывался о том, какую ненависть питали к нему французские аристократы и простые парижане. Человек без единого друга – легкая добыча. Его жена, более сообразительная, уже подозревала, что им пора убираться во Флоренцию с награбленным добром. Никто не предупредил Кончини о зревшем против него заговоре. 24 апреля 1617 года барон де Витри, капитан королевской гвардии, по приказу Люина застрелил Кончини у входа в Лувр. Среди 50 лейб-гвардейцев, составлявших его свиту, лишь один обнажил шпагу в его защиту. Через час арестовали жену Кончини, как обычно, носившую на себе множество ценных украшений. Во дворце кричали: «Да здравствует король!» Молодой Людовик вскарабкался на бильярдный стол и с этого необычного возвышения радостно принимал приветствия придворных.

– Теперь я король, – повторял он, – я ваш король!

Королеву-мать поместили под домашний арест в ее апартаментах; ее правительство было распущено, и по крайней мере одного из прежних коллег Ришелье посадили в Бастилию. Сам он застраховался от полной катастрофы, обхаживая Люина, поэтому, когда он показался в ликующей толпе вокруг бильярдного стола, к нему отнеслись если и не с радостью, то, по крайней мере, терпимо.

Опасность еще не миновала. На следующий день, когда Ришелье проезжал по мосту Пон-Нёф, его карета оказалась в толпе разъяренных парижан; поворачивать назад было уже поздно. Епископ Люсонский со страхом наблюдал за тем, как толпа выволокла тело Кончини из ближайшей церкви и разрывала его на куски. В тот миг одна из его лошадей едва не задавила человека в толпе. Карету обступили. Ришелье понимал: если в нем признают одного из министров правительства Кончини, ему конец. Однако, решив, что парижане, скорее всего, не знают его в лицо, он храбро высунулся из кареты и спросил, что они делают. Ему ответили; он кивнул в знак одобрения.

«Какая верность королю!» – воскликнул он и предложил всем крикнуть: «Да здравствует король!» Толпа хором приветствовала короля, и карета Ришелье благополучно двинулась дальше, мимо растерзанных останков его бывшего патрона.

И при встрече с королем, и при встрече с толпой Ришелье выказал большое присутствие духа и большое бессердечие. Оба качества типичны для его личности: его жизнь и его карьера были для него священными, потому что он полагал, что и то и другое важно для Франции. Кончини всегда оставался для него лишь средством для достижения цели. Ни о какой благодарности к мертвецу в такой миг не могло быть и речи. Для Ришелье важнее всего было будущее. Однако он не совсем забыл человека, который первым возвысил его. Он сохранил в своих мемуарах портрет Кончини, лестный как для его личности, так и для его таланта. Более того, придя к власти, он назначил капитаном своей гвардии Сен-Жоржа, того самого лейб-гвардейца, который пытался помочь своему хозяину.

В то время Ришелье по-прежнему состоял на службе у королевы-матери; он договорился о ее отъезде в Блуа, откуда подробно сообщал королю и Люину обо всех ее передвижениях. Этот маневр не смягчил их сердец. Еще несколько лет король по-прежнему считал Ришелье тщеславным приспособленцем, которого подозревали в том, что он был протеже Кончини. Оставалось радоваться, что он не понес никакого наказания. Как только Ришелье понял, что роль самоназначенного шпиона ничего ему не даст, он счел лучшим для своей карьеры совершенно отдалиться от ссыльной Марии Медичи и постараться вернуть расположение короля благодаря личным заслугам. На какое-то время он вернулся в Люсон.

Пока он снова посвящал свое время исполнению обязанностей епископа, Франция существовала при новом режиме так же слабо, как и при прежнем. Люину хватало хитрости пользоваться юношеской привязанностью короля, однако не хватило ума понять, что нужно вовремя остановиться. К 1621 году, когда он умер, кредит доверия Люину был давно исчерпан. Тем временем делами Франции кое-как управляли старые министры Генриха IV, вызванные из отставки молодым неопытным королем. Нерешительные, но хитрые старики, развращенные завистью и интригами, наделали много ошибок как во внешней, так и во внутренней политике страны. Пюизьё де Силлери, Ла-вьёвиль – их имена ничего не значат ни для Франции, ни для истории. При них государственные финансы все больше запутывались. Тем временем Испания укрепляла свое ведущее положение в Европе, а более мелкие державы, которые когда-то действовали с оглядкой на французского короля, перестали верить в возможность возрождения Франции. Курфюрст Саксонский привел в замешательство французского посланника, спросив, есть ли такая личность, как король Франции.

На протяжении семи лет, с 1617 по 1624 год, удрученный Ришелье оставался в глуши. Однажды, из-за ревности Люина, его на год сослали в Авиньон. Ришелье придерживался весьма невысокого мнения о фаворите, который пользовался властью для обогащения своей алчной семьи, начиная с двух братьев и заканчивая дальними родственниками. «Если бы вся Франция была выставлена на продажу, – писал Ришелье, – они купили бы Францию у самой Франции». Тем временем королева-мать собирала вокруг себя недовольных аристократов. Чтобы предотвратить мятеж или смягчить его последствия, самому Люину пришлось обратиться к Ришелье с просьбой о помощи. Дважды епископ Люсонский, сумевший завоевать расположение Марии Медичи, убеждал ее помириться с сыном. Тем самым он лишал потенциальных мятежников их главы.

В августе 1620 года, после того, как в Ангулеме подписали последнее из нескольких мировых соглашений, Ришелье надеялся, что в награду его назначат хотя бы в Королевский совет. Король предпочел вознаградить его по-другому. Он обратился к папе с просьбой сделать Ришелье кардиналом, однако назначения пришлось ждать почти два года.

Разочарование было невыносимым, тем более потому, что к тому времени и его честолюбие, и его способности стали хорошо известными. Папский нунций откровенно заявлял, что епископ Люсонский – достаточно большой человек для того, чтобы управлять и королем, и его матерью. Более того, другие королевские министры воспылали к нему враждебностью, что в некотором смысле можно считать данью уважения к его огромным талантам. Они боялись, что, если он когда-нибудь станет одним из них, он совершенно их затмит. Все это время Ришелье с ужасом наблюдал за тем, как плохо управляемая Франция все больше подчиняется испанским интересам. Он пользовался всеми косвенными средствами, которые находились в его власти, чтобы изменить ход событий. Ему удалось примирить короля с матерью и склонить Марию Медичи к своей точке зрения, сделав так, чтобы она представила его мнение королю как свое собственное. Он вдохновил популярного памфлетиста Фанкана на брошюру под названием «Умирающая Франция», распространив свою точку зрения в народе.

Тем временем перемены происходили и в рядах французских «святош». Отец Жозеф уже несколько лет всерьез вынашивал замысел крестового похода против турок, в котором должна была участвовать вся Европа. Возглавить поход должен был романтически настроенный герцог Невера; с этой целью он основал новый военный Орден христианских рыцарей. Он уже получил призывы о помощи от греков, албанцев и поляков. Герцог обращался со своими замыслами к папе, великому герцогу Тосканскому и немецким принцам. В 1618 году он всерьез собирал войска и заказал корабли для участия в походе, а отец Жозеф проповедовал по всей стране священную войну, словно новый Петр Амьенский, организатор Первого крестового похода. Неожиданно король Испании запретил набирать участников Ордена христианских рыцарей в своих владениях. Отступничество Испании, величайшей католической державы в Европе, стало смертельным ударом для крестового похода.

Это событие оказало большое влияние на взгляды отца Жозефа. Он понимал, что воссоединение Европы – необходимый первый шаг в направлении священной войны. Претензии же Испании служить объединяющей силой во имя католической церкви ложны. Испания предала его крестовый поход; такое преступление он не мог простить. Отныне все его помыслы сосредоточились на возрождении его родной Франции и на желании, чтобы Франция встала во главе христианского мира. Самым подходящим орудием для великого дела отцу Жозефу казался Ришелье.

Власть этого фанатика, чье бледное, как у мертвеца, лицо, рыжая борода, стоптанные сандалии и рваная одежда были известны при большинстве европейских дворов, была огромна. Его посылали с дипломатическими миссиями, он был хранителем государственных тайн и доверенным советником королей и их министров. Он прикладывал все силы к тому, чтобы Ришелье назначили в Королевский совет.

Наконец, весной 1624 года, король уступил просьбе матери и увещеваниям отца Жозефа. Первый министр, де Лавьёвиль, ожесточенно противился назначению. Он предложил сформировать внешний кабинет, в котором может заседать Ришелье, не входя в непосредственный контакт с королем. Ришелье не попался в эту ловушку, понимая, что враги хотят помешать его доступу к монарху. Де Лавьёвиль попытался отправить его с посольством; Ришелье отказался от такой чести. Он понимал, что его способности и помощь друзей должны рано или поздно преодолеть шаткую оппозицию. В конце апреля король вызвал Ришелье к себе и предложил ему место в Королевском совете. Ришелье сразу же написал отцу Жозефу: «Поскольку вы – главное орудие, которое Господь использовал, чтобы вести меня к тем почестям, до которых я теперь возвысился, считаю своим долгом сообщить вам прежде всех остальных, что король удостоил меня поста первого министра».

Впрочем, Ришелье рано радовался, ибо официально во главе правительства по-прежнему стоял дряхлый де Лавьёвиль. С апреля по август между ними продолжался вялотекущий конфликт. Вначале Ришелье добился признания своего главенства среди всех остальных министров короля на основании своего ранга кардинала. Одержав победу, к неудовольствию де Лавьёвиля, он поручил журналисту Фанкану напасть на первого министра. В памфлете под названием «Обращение общественности к королю» де Лавьёвиля обвиняли в жадности и коррупции, которые превосходили жадность и коррупцию Кончини и Люина. В памфлете слегка преувеличили факты, однако в нем содержалась и изрядная доля истины. Более того, де Лавьёвиль не скрывал своего презрения к королю, которое несчастному Людовику XIII как будто суждено было возбуждать; так, де Лавьёвиль менял поручения послам после того, как они получали одобрение Королевского совета. Ришелье поспешил довести последнее до сведения короля.

Де Лавьёвиля арестовали 13 августа 1624 года, а 24 августа, за несколько дней до его 39-летия, главой Королевского совета назначили Ришелье. Две трети его жизни Францию раздирали религиозные войны. Страну объединил великий и популярный Генрих IV, однако в первые четырнадцать лет правления его сына страна снова пришла в упадок. Ришелье предстояло использовать треть еще остававшейся ему жизни для того, чтобы восстановить находившуюся под угрозой монархию, сплотить народ и построить прочный фундамент французской гегемонии в Европе, как в мирных занятиях, так и с точки зрения военной мощи.