Читать книгу Кардинал Ришелье. Самый дальновидный и удачливый политик у трона Людовика ХIII - Группа авторов - Страница 4

Союз кардинала Ришелье с Людовиком XIII во многом определил будущее не только Франции, но и всей Западной Европы. Поэтому можно сделать паузу в развитии сюжета и вкратце рассказать о положении дел в Европе в то время, обстановке во Франции и о характерах двух людей, чье взаимодействие в следующие восемнадцать лет имело столь далекоидущие последствия.

В 1624 году в европейской политике важнейшую роль по-прежнему играл вопрос веры. Католицизм боролся с протестантизмом, Реформация – с Контрреформацией. Хотя прошло уже больше ста лет с тех пор, как суровый Лютер в Германии обнародовал свои 95 тезисов, война конфликтующих доктрин по-прежнему не утихала. Дело осложнялось распространением в среде протестантов кальвинизма. Последователи Кальвина оказались еще более воинствующими и нетерпимыми, чем сторонники Лютера; возможно, именно поэтому кальвинизм постепенно распространялся из Женевы, изначальной своей цитадели, на весь север Европы. С другой стороны, в католичестве возникли новые монашеские ордена иезуитов и капуцинов, представители которых активно занимались миссионерской деятельностью. Политическая карта раскола резко менялась в течение XVI века, когда господствующее положение в Европе заняла воинствующая католическая испанская монархия.

В конце Средних веков испанские королевства объединились и стали представлять собой мощную завоевательную силу. Крестовый поход против завоевателей-сарацин на самом Пиренейском полуострове завершился падением Гранады в 1492 году; однако воинственный дух не остыл и лишь поколение спустя нашел выход в борьбе с ересями внутри самого христианства. Таким образом, к 1624 году границы религиозного конфликта в Европе стали довольно расплывчатыми. В Германии шла общая гражданская война. Протестанты – жители Богемии, восставшие против своего короля-католика Фердинанда II, – призвали на помощь курфюрста-кальвиниста из Рейнской области, Фридриха V Пфальцского. После поражения Фридриха Богемию безжалостно вернули в лоно католической церкви. Однако дело Фридриха продолжили голландцы-кальвинисты, боровшиеся с католической Испанией. За шестьдесят лет до того они восстали против испанского сюзеренитета и с тех пор почти непрерывно сражались с испанцами. В своих боевых действиях против голландцев Испания опиралась на католические южные провинции Нидерландов (которые сегодня называются Бельгией), а также на рейнские крепости, отвоеванные у побежденного Фридриха V. Поэтому голландцы, естественно, оказали гостеприимство бежавшему Фридриху и его семье; изгнание испанцев из владений Фридриха V отвечало и их собственным интересам. Однако это еще не все. Законного и победоносного короля Богемии, Фердинанда фон Габсбурга, избрали императором Священной Римской империи, как называлось государство – сюзерен Германии. Вдохновленный успехом в Богемии, Фердинанд решил покончить с протестантизмом в Германии и вернуть в лоно католицизма все земли, утраченные в предыдущем столетии. Следует добавить, что тестем низложенного Фридриха V был король Англии, а король Дании приходился ему дядей. Оба родственника были протестантами. Хотя они не объявляли войну императору Священной Римской империи, ожидалось, что оба они могут так поступить в любой миг.

Впрочем, религия не была единственной движущей силой этого запутанного конфликта. Вероятнее всего, религия уже не была и сильнейшим мотивом. Как бы ни кипели страсти, они были всего лишь испарениями, которые скрывали подлинные очертания европейской политики. Главный европейский раскол был связан не с религией, а с политикой. В конечном счете борьбу вели не одна церковь против другой, а одна нация против другой.

Это слово, «нация», соответствует тому, что для нас выражает знакомую идею государства; но триста лет назад национальные государства находились лишь в зачаточном состоянии. Людей, говоривших на одном языке под властью того или иного правителя, уже отличала некоторая солидарность. Умные политические руководители, например Елизавета в Англии или Генрих IV во Франции, использовали и укрепляли такую новую общность. Но в то время национальная солидарность редко была развита до такой степени, чтобы противостоять, в отсутствие умелого руководства, стремлению к раздробленности, которое вдохновлялось иными силами. До восшествия на престол Генриха IV французов разделяли не только вера и местные интересы. Они не считали зазорным призывать себе на помощь иностранцев. Так, французские католики призывали испанцев, которые сражались на их стороне, а гугеноты пользовались помощью германских княжеств. В Германии, несмотря на сентиментальные изъявления преданности германским свободам и германской идее, ничто не удерживало вместе многочисленные княжества, входившие в состав так называемой Священной Римской империи, кроме общего языка. Такая объединяющая сила была несравнима с местническими интересами отдельных групп и региональных правителей, и Германия являла собой прискорбную картину воюющих между собой эгоистических государств.

Итак, хотя термин «нация» существовал и некоторые национальные государства – Англия, Дания, Швеция, Испания – уже ощущались как нечто единое, понятие «нация» в ее современном смысле, со всеми сентиментальными и политическими подтекстами, было еще чем-то трудноосязаемым. Прочие виды изъявления преданности постоянно вступали в противоречие с новым понятием верности нации: верность званию, религии, даже рыцарским орденам. Например, представители высшей европейской знати заключали брачные союзы без оглядки на политику своих правителей. Французские герцоги женились на итальянских принцессах, германские курфюрсты брали в жены наследниц французских благородных домов, часто без одобрения соответствующих монархов. Владения некоторых аристократов находились в подчинении нескольких разных правителей. Владения герцога Лотарингского, принца Священной Римской империи, формально подчинялись императору Священной Римской империи, хотя часть приграничных земель находилась под властью короля Франции. Еще одно пограничное герцогство, Бульонское, со столицей в Седане, стратегической крепостью на французской границе, официально входило в состав Священной Римской империи, хотя герцог Бульонский владел землями, которые также находились во власти французской короны, и считался одним из высших аристократов Франции. Набожный герцог Неверский, влиятельный французский аристократ, чьим религиозным пылом воспользовались греки и албанцы, призвав его к себе на помощь против турок, происходил из итальянской семьи и был наследником итальянского Мантуанского герцогства.

Приказы, отдаваемые правителями, и полученные от них награды не были, как в наши дни, любезными признаками официальной благодарности. В то время они по-прежнему подразумевали или должны были указывать на некоторые феодальные обязательства старинных рыцарских орденов. Когда сэр Томас Арундел из Уордура, путешествуя за границей, принял от императора титул графа Священной Римской империи, королева Елизавета посадила его в Тауэр с язвительной отповедью: она не допустит, чтобы ее псы носили чужие ошейники. Ее слова – не просто типичный пример остроумия королевы; они отражают тогдашнее положение дел. Елизавета понимала потенциальную опасность того, что ее подданные принимают на себя обязательства перед иностранным правителем. Одно из самых частых затруднений, с которыми сталкивался Ришелье, было связано с тем, что многие французские аристократы часто были «псами, носившими чужие ошейники» и охотно бежали на свист других хозяев. Они вступали в сговоры с императором Священной Римской империи или испанским королем, полагая, что имеют на это полное право. Им и в голову не приходило считать подобное поведение изменой по отношению к своей стране.

Когда Ришелье пришел к власти, именно такие вельможи по-прежнему занимали большинство важных должностей во Франции. Губернаторы крупных провинций, высшие чины в армии, адмиралы французского флота – вот какие жизненно важные посты занимали люди, чьи кодекс чести и чувство долга по-прежнему принадлежали к донациональной эпохе. В первой половине XVII века французские политики славились своим вероломством, хотя, наверное, несправедливо называть «вероломством» поступки, которые скорее можно считать анахронизмом, чем государственной изменой.

Однако, несмотря на такие пережитки эпохи феодализма, общественное мнение в расцветавшем среднем классе, все больше набиравшем силу, уже далеко ушло вперед. Возникла идея о почете и благородстве служения своей родине и своей нации. Возникал патриотизм в его худшем и лучшем проявлениях. Ришелье прекрасно знал, как подхлестнуть зародившийся во Франции патриотизм, и, хотя для него это чувство больше было связано с королем, а не с нацией, он тоже разделял настроения, бытовавшие в народе.

Если понятие нации было еще несформированным в политическом смысле, над ним или наряду с ним существовал освященный временем институт большей значимости – династическая монархия. И именно благодаря модернизации этого института Ришелье суждено было придать четкие очертания французской нации. Монархия, которая существовала в Западной Европе в то время и за несколько столетий до того, означала господство одной значимой семьи в каждой стране. Там, где такая семья была сильной, а права наследования беспрепятственно переходили от предков к потомкам, национальная солидарность, как правило, формировалась без помех. Но в странах, где фактическая власть короны была ослаблена сомнительной линией наследования или недостаточно сильной династией, не способной отстоять свои права, национальное развитие шло не так гладко.

Среди правящих европейских семей в то время выделялись две: династия Габсбургов, правившая в Испании, Австрии, частях Италии и части Нидерландов, и династия Бурбонов во Франции. Подлинный политический раскол в тогдашней Европе сводится к династической распре между правящими семьями Франции и Испании.

Судя по всему, после падения Римской империи в Западной Европе возникла тенденция, в соответствии с которой одна держава всегда стремится к доминированию над остальными. В начале Средних веков такой державой была так называемая Священная Римская империя германской нации, основанная в Рейнской области и Южной Германии; ее главной противницей выступала французская монархия. После разделения империи на ряд воюющих между собой государств центр ссоры сместился и с конца XV века превратился в борьбу между правящими династиями Франции и Испании.

В эпоху Реформации династическая ссора временно отступила на второй план. Христианнейший король Франции и католический король Испании – такими были их официальные титулы – почувствовали необходимость предпринять совместные действия против ереси. Но объединенный фронт католических держав был обманчивым, и дальновидные государственные деятели никогда не забывали о старинном соперничестве, которое могло возобновиться в любой миг.

Так, например, Екатерина Медичи встала на сторону голландских мятежников, а французская монархия при Генрихе IV с блеском защищала европейские свободы от испанской агрессии. После убийства Генриха IV в 1610 году сопротивление снова сменилось осторожным умиротворением.