Читать книгу Легче яда - Группа авторов - Страница 4

«У меня нет совести. У меня есть только нервы»

Акутагава Рюноскэ, «Слова пигмея»

– Ты снова не спишь, да?

– Может, оттого что ты донимаешь меня каждую ночь?

– Тебе ли не знать, что вопросом на вопрос не отвечают. Вы, люди, придумали столько манер и форм, чтобы не расползтись на мясо. И всё равно дерёте свой собственный поводок. 

– Кто ты?

– Я – довлеющая сила. Праформа. Актуальность. 

– Бог?

– Возможно, что один из них. Одна из многочисленных идей бога, которые можно менять, как линзы в микроскопе. 

– Микроскоп – не лучшая метафора.

– Как знать.

– Значит, бог….

– Я могу быть и просто голосом в твоей голове.

– Намёк на сумасшествие? Ты не уважаешь своего собеседника.

– Не стал бы намекать, если бы тебе это не льстило.

– Ты слишком хорошо меня знаешь.

– Неправда. Я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Никто ничего не знает и знать не может. Только предполагать. 

– К этому вполне можно добавить, что привычка предполагать – сугубо человеческая.

– Иначе бы меня не было. 

– Я хочу задать вопрос.

– Это тоже человеческая привычка. Задавай.

– Ты существуешь?

– Твой вопрос в другом.

– Да. Я хотел спросить – существую ли я?

– Это есть одно и то же.

– Так что же?

– Принято считать, что для того, чтобы существовать, нужно иметь потенцию и актуальность. Они маршируют друг за другом, порождая всё новые вещи. Стоящая перед тобой актуальность должна была подтолкнуть твоё появление. Для того, чтобы что-то тебя подтолкнуло, его тоже следовало бы сотворить вещью, что шла бы еще дальше в пра-время. И всё должно течь к единому, несозданному, вечно актуальному истоку. А такое было?

– Это снова приближает нас к проблеме существования бога.

– Ровно как и существования тебя.

– Весь этот разговор похож на прилипшую болезненную мысль. Она держится на ножке, прокручивается в голове, показывается то одним обрывком, то другим, с любого конца источая пахнущий бензином дурман. И кровит.

– Ты описал муки творчества. 

– Я описал свою жизнь.

– Жизнь?

– Жизнь.

…

– В чем причина твоей бессонницы?

– Я уже сказал тебе.

– Это было простое ёрничество. Ты прекрасно осведомлён о том, что даже этот наш разговор – симптом болезни. А симптом никогда не бывает причиной. Не путай причину и следствие, родовые и видовые понятия.

– Ах, да, я забыл. Ты должен мастерски владеть логикой. У тебя нет тела, и ты не живешь в смертном мире.

– Откуда ты знаешь? Один француз писал, что я заключён в каждой клеточке биосферы, каждом атоме Вселенной. Значит, я должен разбираться в смерти. 

– Ничего подобного. Мы еще не отмели предположение, что ты – лишь моё безумие.

– Как сладко ты это произносишь. И впрямь грезишь о сумасшествии?

– Иногда. Когда становится совсем худо.

– Отчаянье, нужда, мелочные амбиции, слезливость, жалобы… я никогда не имел импульса к ощущению трагичности людского бытия. 

– Согласен, это пошло.

– Поэтому ты с такой неохотой признаешься в том, что что-то не так?

– Малодушие.

– Тебе же нравится писать о психозах, девиациях, всех этих ужасающих припоминаниях вытесненного. При этом, радости это не приносит. Как и облегчения. 

– Только приближает отчаянье.

– Освобождения не предвидится?

– Как ты жесток.

– Нет-нет. Помнишь расхожую фразу? Я милостив. 

– Будь милостив оставить меня.

– Нет. Пока не объяснишь мне, зачем всякий раз смотришь в бездну. 

– Тебе так интересно, зачем я это делаю?

– Меня в принципе интригует эта ваша страсть. Человеческая страсть.

– Хорошее слово. В страсти всё дело.

– Дальше. 

– Чувства и разум – тоже пошлая коллизия. Но от неё не скрыться.

– Никакая тьма её не укроет. Таково человечество.

– Если бы я не осознавал разумом чувственное движение к распаду, не писал бы книг.

– Не писал бы ты книг, нашего разговора бы не было.

– Оставь свои шутки.

– Значит, чувства. И что же из этого?

– Страх – первейшее из всех. Безусловное могущество страха заставляет кролика бежать в нору. Это справедливо для всего живого вообще. В чем кроется этот страх?

– В том, что живому не хочется умирать. 

– Нет. Не совсем.

– Поясни.

– Мы изначально мертвы. Во вселенском масштабе, в космической панораме непостижимой бесконечности и того сверхмирового пространства, которое мы никогда не сможем увидеть и постичь, наши жалкие индивидуальные жизни спрессовываются в краткий всполох. Или даже… мерцание…

– Тут кому как повезёт.

– …два конца тлеющей спички – рождение и смерть. Но с высоты грандиозно раскинувшегося космоса эти точки сливаются. Минус на плюс даёт минус. Рождение перекрывается смертью. Потому, именно потому мы все заранее мертвы для вселенной.

– Но не для самих себя.

– Верно. Но всем существом ощущая это противоречие, мы невыносимо страдаем. Разум же, предатель нашего вида, обращает всё это в страшную сказку. Мы зрим себя духовными сущностями, обломками эфира, заключенными в оболочку из мяса. Мы придумали душу, чтобы отдалить от себя грубую, жестокую, мерзкую в своих непоколебимых законах природу. Душа – мистическая категория, создающая иллюзию бессмертия и дающая нам укол обезболивающего в ответ на то, что вселенная давит нас, как глаз, с хрустом и соком. Душа – это наша самая бесчеловечная насмешка над самими собой.

– Тебя послушать, так душа – это наркотик. 

– Наркотик. И Небеса, и Рай, и даже Ад. Более всего Ад. Нам нравится думать, что есть какая-то благонамеренная, понимающая нас инстанция, готовая потакать нашим играм в новую схему – моральную схему. Мы хотим верить, что страдания посылаются за грехи, а не потому, что природе просто нужно, чтобы было страдание. Ведь страдание – орудие распада и умаления, один из инструментов, которые нами, разумными, воспринимаются как пыточные, хотя на деле они… нечто вроде токарных.

– Я бы назвал эти инструменты художественными.

– Зубоскалишь.

– Ни в коем случае. Продолжай. Мне страх, как интересно.

– Да, нам всё это нравится. Нравится каяться, нравится грешить, нравится сжигать еретиков. Мы формируем новую реальность с новыми глобальными пропорциями, все дальше уходя от мира и всё больше подсаживаясь на иглу мистики. Поэтому так популярна религия, и всё, что считается чистой, искренней верой, близко к обскурантизму и невежеству. Так можно было бы сказать, если бы наука тоже не была фикцией.

– Особенно схоластическая.

– У тебя с ней счёты, я понимаю.

– Поговорим об этом в другой раз. Что там с наукой?

– Наше стремление к познанию – аналог поедания копытными забродившего винограда. Мы на деле не добиваемся какого-то значительного знания, потому что, к стыду своему, так и не смогли ответить на базовые вопросы мироздания. Мы – онтологические кретины. Вот и копаемся в грязи – открываем новые виды лягушек, строим электростанции, придумываем новые способы кастрации людей по их просьбе… Всё это – комья земли, накопанные лапами кроликов. Мы – всё такие же грызуны в жилище высочайшего.

– Пока что ничего нового.

– Если тебе скучно, уходи. Мне не приносит удовольствия говорить об этом.

– Но ты все равно говоришь. Человек соткан из противоречий.

– Это инерция ремесла. Всё, что я умею – говорить и писать. Нравится мне это или нет.

– Ремесла? Не искусства?

– Всё, что мы делаем – ремесло. Вне зависимости от того, что там думают вымирающие, бесплодные сторонники “чистого искусства” и “божественного дара”. Впрочем, я не осуждаю онанистов.

– Что же, раз ты так говоришь, значит… твои книги должны приносить пользу? Как и глиняный горшок?

– Как и гвоздь. Я никогда не стремился к писательству, имея намерение воспеть искусство или приобщиться к нему.

– Почему же ты пишешь?

– Потому что не могу иначе.

– В чем же польза?

– Время покажет.

– Странные слова я слышу от столь глубокого пессимиста.

– Я реалист. И вполне могу улыбаться.

– Правда?

– Конечно. Улыбнусь, когда ты уйдешь… и я наконец-то смогу уснуть.

– Не раньше, чем ты закончишь жаловаться на бытие.

– Мука.

– Удел человечества. Продолжай. Я всё никак не могу услышать о теле. Разве не об этом ты пишешь?

– Тело. Наш враг и союзник. Напару с разумом они дают смысл, от него, от смысла, мы и страдаем.

– Так что с телом? Как с ним быть?

– Как быть? Прекрасная формулировка. Собственно, в этом и проблема. Наше тело, как и разум, обжигается о едкий дух вседовлеющей смерти. Ошпаренное, оно стремится получить избавление, своё обезболивающее. Сама жизнь, в которой сокрыто зерно смерти – самое жирное и способное из всех семян – раздражает существо и заставляет его двигаться. Двигаться к неумолимому распаду. В бешеной тревоге спастись мы жаждем вкусов, впечатлений, утолений, красок, отдохновения. Сердце стучит, лапы ободраны, мы зажаты в крошечном пространстве между рождением и смертью, пытаемся больше взять и больше съесть. Природа поощряет это. И ей не важно, преуспеем ли мы или раньше срока самоумалимся – ей важно лишь движение, ей хочется заглянуть за край, досмотреть новую пьесу до конца. Для нас это – трагедия, комедия, драма. Для нее – антракт. И вот я, со вздыбленным загривком, с холодом, бегущим по позвоночнику, с наполненными кровавым нектаром глазами ем, пью, занимаюсь любовью. И с каждый вздохом, с каждой секундой смерть всё ближе, и в самих наслаждениях кроется смерть. Мы думаем, что наши действия удаляют нас от умаления, но на деле к нему ведут все дороги. И богатому и просту – дорога к погосту.

– Значит, и разум, и тело – пичкают болеутоляющими?

– Да. И смешнее всего то, что и эти болеутоляющие замешаны на боли. На нервах. Снова капкан – либо ты наслаждаешься, терпя боль, либо – поднимаешь глаза и видит когти орла. Я отвлекаюсь от страстей и вижу склизкую пазуху, разодранную шкуру, кровь, миазмы разложения и сломанные кости. Понимаю, что это и есть бытие. Можно есть, можно быть съеденным. Но всех нас заберет один суперхищник. И все, что мы можем придумать – это наркотики.

– Я знавал одного еврея, который мыслил о сексуальности.

– Секс и жажда власти – истинно так, всё, что есть у человека, избавь его от наносного. Точнее, все остальное – производные. Это и есть бег. Бег от когтей орла и поиск норы. Я рано это понял. Потеря невинности – верный проводник. В детстве я любил сказки… люблю их и теперь, потому что я всего лишь человек. Но самый запах отца и матери уже привлекли меня к материи, к мясу, к плоти. Плотская сущность обнажается тем сильнее, чем дольше ты сохраняешь жизнедеятельность.

– И это даёт время на фантазии.

– Принцип наслаждения, принцип реальности, сублимация, страх вытесненных порывов – это всё Страна чудес. Всё это – мы. Наша история, наша религия, наша мораль. Во всех видах искажения. Мы не зря придумываем границы… нет нас вовсе без ограничений, без осознания того, где верх, а где низ. Мы мечемся по этому ограниченному, усеченному пространству, бьемся о стены и радуемся этому – ища смысл бега, мы рады и боли от ударов.

– Идея греха.

– Спасибо, что вспомнил. Я ждал, что ты это скажешь. Конечно. Грех. Еще одна уловка, силок для самих себя. Нам нравится грешить, ты это знаешь? А ещё больше нам нравится гипертрофированное сознание своей греховности и жажда наказания. В глубине души все мы несём потенцию предполагаемого “греха” и мечтаем навлечь на себя гнев. Мы привыкли к боли, мы – мазохисты, и только идея наказания за грех позволяет нам грешить.

– Тоже бег?

– Что еще заставляет верить в грех?

– Религиозное чувство.

– Не смеши меня. Это оксюморон. Религия – теория. Ощущение себя в мире и навязчивый электрический запах смерти – чувственная сфера. Ты можешь как угодно теоретизировать предпосылки, следствия и трактовки того, что у тебя чешется пятка. Главное – иметь достаточно воображения. Но всё, что есть вне твоего научного или религиозного теоретизирования – это то, что пятка чешется.

– Ты сам себя опровергаешь и дискредитируешь.

– Как и всё человечество.

…

– И всё-таки, если божественные силы есть. Не боишься, что тебя накажут за подобные мысли?

– Я достаточно наказан знанием своей смертности.

– Ты абсолютно уверен, что тебе есть, что сказать миру?

– Я просто умею это делать. И делаю. Рою нору.

– А как же предназначение?

– Выдумка.

– Говорят, человечество всё дальше от бога.

– Если бы. Оно могло бы быть дальше только от себя самого или от природы. Но ни того, ни другого нам не светит. Мы будем близки и к себе, и к природе. И это нас погубит.

– Спасет ли тогда близость к богу?

– В таком случае мы просто будем дольше спать и не чувствовать, как нас едят. Но нас будут есть.

– Тебя проклянут за безверие.

– У всех нас общая судьба. Не существует такой категории, как "проклятие". Слова меня не пугают. Я знаю, что с рокотом или без… влажная, парная бездна поглотит всех. Может, лишь в этот миг мы испытаем высшее счастье.

– Что же вам, людям, нужно делать?

– Быть кроликом. Вести свою кроличью жизнь.

– И всё? Ты разочаровываешь меня.

– Трудно представить, чтобы ты когда-то был мною очарован.

– Можно было подать все в красках романтического демонизма.

– Да, опошлить все окончательно.

– Что же, просто жить?

– Дышать, мыслить, искать пищу, убегать от когтей. Если уже взяли – кусаться и брыкаться. Все это в программе.

– Но можно ведь покончить с этим! Умереть.

– Можно.

– Почему же ты не убьешь себя?

– Не хочу.

– И всё?

– Всё. Исчерпано.

– Тогда тебе нужно знать, чем обосновано утверждение о том, что ты существуешь.

– Как и ты.

– Подловил.

– Актуальность, потенциальность, материя… если всё это есть, значит, можно доказать, что я существую. Если нет – значит, всё это кто-то придумал. И меня тоже. Если задуматься – существовал ли я до того, как начался этот странный разговор?

– Я тоже могу быть выдумкой. Твоей выдумкой.

– Где ты меня видишь?

– В комнате с выключенным светом. Ты лежишь в постели и мнешь одеяло голыми ногами. 

– А я вижу себя в сумеречном лесу под холодными звёздами.

– Теперь я вижу тебя в психиатрической клинике. И белый потолок.

– А я вижу морской берег. И волны, что накатываются, обдавая свежестью.

– Ты снова в Стране чудес.

– Я сошел с ума… наконец-то…

– Так… я существую? А ты?

– Кто знает…, кто знает…

14.02.2025, Осташков