Читать книгу Легче яда - Группа авторов - Страница 5

«Господь Бог насадил сад на востоке Эдема и поместил там человека, которого изваял»

Тора. Берешит. 2:8

Далеко-далеко, на базальтовом блюде, повисшем в толще златопитательного эфира, Боги разбили сад. Что это были за Боги, какого племени, из какой бесконечности они явились и куда потом ушли, нам не дано знать, как не дано знать истинной причины существования сада и уж тем более – истинной причины существования миров. Однако, божественное присутствие было осязаемо, велико и ужасно, и сад, как ваяние безмерной, могущественной силы, как плод честолюбивой воли, являл собой нечто столь прекрасное, сколь и чудовищное.

Сад был велик. Он простирался вширь и вдаль, за линии, за полукруги, за измерения и величины. Он довлел над пространством, и время тяготилось им. Острые края темного диска ослеплялись и заростали его зеленой пеной. Чистые небеса, сотканные из голубых тел заряженных очевидностей, имели муку терпеть это непомерно большое, распластанное, зелено-розово-благое детище, пока еще не осознавшее, что осиротело.

Сад наполнял густой аромат роз, легкий ветерок, благоуханный, нежный, ласковый, носил пьянящий запах сирени и алых цветов боярышника. Персиковые деревья с изящными стволами дышали негой шероховатого довольства, их корни терялись в локонах изумрудной травы. Цветы… сад покрывали цветы… жадно и плотоядно пробиваясь везде, где находился кусок жирной почвы. Цветы золотистые и душистые, как мёд, выделялись среди всех, а по стволам персиков и их соседей, таких же сладоносных и полногрудых деревьев, ползли удивительных оттенков лозы. Трепещущие ветви, казалось, едва выдерживали тяжесть этого сверкающего великолепия. Осыпанная золотой пылью кудрявая жимолость, которую, быть может, уже описал художник порочный и страстный, особенно густо росла… у подножия черной, со всех сторон обсеченной и обритой стеной, сложенной из невыносимо тяжелых камней цвета Скорбных пустошей. За стеной находился Серый город, город тихий, благочестивый… и вечно страждущий.

Этот город основал Преподобный Отец ныне погибшей церкви Видящего. В своей отчаянной, исполненной желчной лихорадки борьбе за установление Вечного Закона Храма Истины они выжгли и обкорнали девять миров и пришли в этот. Они были сильны и алчны в своем праве губить во имя веры, но потом, спустя года… остался один лишь Преподобный Отец, потускневший обломок, в котором слабо отражался былой пожар. Он собрал уцелевшую паству и привел ее сюда, к самому краю сада. Раньше люди охотнее использовали летательные аппараты, до того, как над миром стали парить ужасные бестии из кошмаров, порожденных агонией умирающего десятого мира. Теперь аппарат разобран и употреблен в дело, став символом бескрылости тех, кто избрал покой. По воле Отца ненавистные всякому добродетельному приверженцу культа источники плотского наслаждения – мягкие травы, медовые цветы, сочные плоды и освежающие росы – были изничтожены. То, что под ногами, то, что вокруг, то, на что могли бы быть устремлены взоры праведных – все было забито серым кирпичом, и на каждом кирпиче – отрывок из Книги Истин, оставленной Видящим как непреходящий порядок отправления должных мыслей.

Преподобный хорошо знал Книгу Истин. Земной мир в ней признавался греховным, грязным, темным, свидетельствующим о бытие Зла в его вечном стремлении увести благоверных от лучезарного Света. Плотская отвратная действительность всечасно расставляла сети кощунственного соблазна, чтобы извратить души верующих и направить их по пути чувственности. Преподобный ненавидел чувства, считал их проказой, внутренней отвратительной проказой, которой болело естество человека, создания Единого. Человек, не вмешайся Предатель, остался бы чистым, кристально чистым и полым, открытым для принятия благ Единого и ничего более. А блага Единого – это знание Его Закона, это всеохватное единство паствы в себе и в Нем, это касание Божественной Красоты и жажда слияния с ней.

Преподобный верил, что только через боль, страдания и лишения, принятые со смирением и покаянием, через усмирение и уязвление плоти, через прижигание и вырывание чувственных позывов… через все это достижимо истинное очищение, соединение с Божественной Красотой. Потому он запретил в своей цитадели праздники и смех, музыку и танцы. Он одел своих детей в длинные, жесткие рубища и обязал женщин обертывать головы тряпицами, чтобы греховный вид их простоволосья не склонял мужчин к падению. Все, что делали горожане – это молились, трудились во славу цитадели и по установленным датам собирались на грандиозные, гротескно-величественные мессы, внушающие потусторонний ужас людям со свинцовыми оковами на ногах и со слабыми, едва бьющимися душами, выцветшими от многолетнего гнета Отца. Мужчины и женщины жили в разных комнатах, пусть и делили один дом, детей называли здесь Ангелами, а всех незамужних молодых людей – Немыми, потому что они, пока жили со своими родителями в нищенских глинобитных домах, не смели противоречить им ни в чем. Отец был тираном над паствой, а в пастве мужчины были тиранами над семьей, тиранами над сыновьями, а женщины – тиранами над дочерьми. Старшие дети неволили младших, а младшие, не в силах кого-либо неволить, чувствовали себя самыми жалкими. Во всяком доме хранился список Книги Истин, и всякий, кто бросит на нее случайный взгляд в неподобающее время, особенно будучи пойманным за греховными мыслями, должен был уединиться, дать себе десять ударов плетью и прочитать двадцать молитв. Земная красота считалась творением Предателя, средством опорочить души и без того обреченного на Адские Муки человечества, которое, согласно Книге, никогда бы не смогло достичь просветления, потому как судьба его – вечно страдать от своей греховности и стращать свою плоть, в постоянных изнурительных умалениях выпрашивая прощения у Единого за собственное убожество. Эти муки несовершенства нужно было сносить с кротостью и смирением, и тогда жизнь была хоть сколько-то не напрасной.

Такая упадническая философия сделала горожан не только бледными, изможденными и больными, но и неразумными, душевно надломленными. Наружно твердые, как обнажившаяся кость, под низкими и тяжелыми потолками своих домов, где пахло свечами и ладаном, они обращались в истеричных, противоречущих самим себе безумцев внутри. Они били детей и супругов, а потом били себя. Вероятно, каждый из мечтал девятихвосткой выпороть все мироздание, и только за то, что породило их такими… испорченными, лишенными идеала, обреченными вечно добиваться его, истязая себя, терпя самоумаление и саможертву.

Но более всех терпел Отец. Многие часы он сидел пред ликом Единого, вырезанном в холодном камне, сидел в темной, опустошенной зале, и молил… дать знак, что Он… есть. Нет, Преподобный Отец не сомневался в существовании Видящего. Но он страшился того часа, когда, умирая, признал бы, что он, являясь величайшим сподвижником истинной веры, что он, Преподобный, почитаемый паствой, словно пророк, не слышит глас божий. Он ждал откровения, как любовницы, он распластывался в экстазе самоунижения на сером и пыльном полу, который покрывали трещины. Но ни один комочек мха не пророс в этом полу – вера в Закон Видящего убивала все живое, не давая ему расти, крепнуть и наслаждаться собственной плотью. Гласа не было – мертвое не говорит.

Муки богоискательства испортили характер Отца. Он стал раздражительным, черствым, жестоким, чувственно тупым и при этом остервенелым. Подчас он бил своих подопечных ни за что, в порывах бездумной, стенающей ярости. В прошлом году он покарал Зигмуса – члена паствы, который первым за многие годы указал Отцу на неистребимость чувственного желания. Он возжелал женщину, возбудил в ней ответные чувства – и насладился ею. Закон Книги предписывал страшно переживать вынужденные акты соития, влекущие за собой деторождение. Тот, кто в установленный, разрешенный срок соединялся с лицом другого пола, впоследствии должен был три месяца истязать себя голодом и плетьми, чтобы таким образом хотя бы приблизиться к тому, чтобы смыть непоправимый грех плоти. Зигмус восстал против этого Закона и во всеуслышание объявил, какое сладостное чувство он испытал, овладев женщиной.

Отец обрушил него весь свой праведный гнев. Он сказал, что подлинный человек должен оставить плотские удовольствия и стремиться к высшему нетелесному благу, дарам Видящего, изничтожающего всякое движение греха. Его же, вкусившего наслаждения от животного акта бездумных тварей, он нарек Зверем. У него отобрали одежду, запретили стричь волосы и бороду. Зигмус обрел длинные ногти на руках и ногах, его клетка – место заточения – не позволяла ему подняться, и он ползал на четвереньках. Но Зигмус был счастлив. Он сказал Отцу:

– Наконец я могу ходить голым, могу есть, не проклиная себя за любовь к пище, хоть и кормить меня вы собираетесь помоями. Могу желать женщин и показывать им признаки своего влечения. Зови, Отец, зови меня Зверем! Скоро я выберусь из этой клетки и перегрызу тебе горло! Посмотрим, какого цвета кровь у самого праведного из нас! Неужто девственно прозрачная, как родники Видящего?

Люди, слишком напуганные, слишком измотанные, и слишком… верующие не приняли его слов, они с деланной ненавистью поносили его, чтобы заслужить одобрение Отца и Видящего.

Но был среди них тот, кого слова Зигмуса… укололи. Укололи до крови. Он был молод, строен и красив, у него были большие голубые глаза и пышные кудри цвета темного дуба. Его звали Арсэ, и был он изгоем в своем племени. Когда-то в детстве, когда всем малышам давали особый священный напиток, названный Отцом Благом послушания, Арсэ чуть не задохнулся от его паров. Хораб, то есть, собственный его, Арсэ, отец, для которого жизнь сына была важнее всего, поступился вековыми традициями и отлучил ребенка от напитка. Благо послушания выжигало силы, точило энергию, делая облик детей близким к ангельскому – у них были тощие и бледные тела, запавшие щеки и сонные, ничего не выражающие глаза, полные боли и истомы. Арсэ же был полным, румяным, его глаза светились радостью, а розовые губы растягивались в красивой улыбке, пышущей здоровьем и жаждой жизни. Взрослые считали его мерзким, ждали от него в будущем возмутительных грехов. Преподобный Отец приказал семье Арсэ поселиться у самой стены, чтобы меньшее количество добрых праведников лицезрело убожество их ребенка.

Настал час, и Арсэ стал думать над словами Зигмуса. Кто этот Зигмус? Преступник? Но тогда те, кто осуждает его, Арсэ, за полнотелость, за могучее дыхание, за красные губы – справедливы, и он – урод. Но если Зигмус прав, то он выше ругателей своих, а Преподобный Отец… неправ! Но тогда нужно допустить мысль… что этот самый Преподобный – не друг им… а враг…. Это было слишком болезненно. Терзаемый этими мыслями, Арсэ решил обратиться к своему отцу. Он спросил: