Читать книгу Очередь на счастье - Группа авторов - Страница 2

Тишина после слов Фарруха была особого свойства. Она не была пустой, как та, что нависла после молчания радио. Эта новая тишина была густой, тяжёлой, как кисель, и наполненной до краёв. Она состояла из учащённого дыхания Светланы, слышного сквозь прикрытые ладонью рыдания, из сухого, прерывистого всхлипывания Даши, не понимавшей, но чувствовавшей леденящий душу ужас взрослых, из скрипа зубами Николая Ивановича, из булькающего, хриплого дыхания Михаила, который вдруг начал давиться сухим кашлем. Звук набираемого номера «03» на старом мобильнике Светланы казался оглушительным, как выстрел в тихой комнате.

– Скорая… Да, скорая помощь, – голос её дрожал, срывался на фальцет. – Квартира… Пятая… Да, по адресу. Женщина… Пожилая женщина, не отзывается. Лежит на кровати. Вроде… не дышит. Мы не можем попасть, дверь заперта изнутри… Нет, не знаем. Мы не врачи. Просто видим через окно…

Ирина стояла, прислонившись к стене, и смотрела на жёлтый конверт в своих руках. Краска на нём была слегка липкой, пахла типографской химией. Она ощущала его вес. Не физический – несколько граммов бумаги. А тот метафизический груз, который он теперь нёс. Извещение о расселении. Билет в другую жизнь. Оно пришло в день, когда одна жизнь – та, что была центром этой вселенной, – оборвалась. Это была какая-то злая, циничная насмешка судьбы. Она машинально перевернула конверт. На обороте, штампом, было указано время и дата вручения. Сегодняшнее утро. Она опоздала буквально на час. На один жалкий час.

Шаги на лестнице раздались быстро. Сначала пришли медики – двое, мужчина и женщина, в синих комбинезонах, с тяжёлыми чемоданчиками. Их лица были профессионально-спокойными, отстранёнными. Они вошли, кивнув Ирине, как знакомой – почтальонов знают все, – и направились к двери.

– Родственники? – спросил мужчина, молодой, с усталыми глазами.

– Соседи, – ответила за всех Николай Иванович, поднимаясь с табурета. Голос его звучал глухо, но в нём появилась какая-то официальная, прапорщичья нотка. – Дверь заперта изнутри на шпингалет. Окно со двора, там видели…

– Понял, – медик уже доставал из чехла какой-то инструмент, похожий на монтировку, но более плоский. Его напарница тем временем оглядывала коридор, оценивая обстановку, её взгляд скользнул по испуганному лицу Даши, по осунувшемуся лицу Светланы, по пьяной одутловатости Михаила, замершему в углу Фарруху. В её взгляде не было осуждения, лишь холодный, клинический интерес. Коммуналка для неё была местом постоянных вызовов – инфаркты, инсульты, передозировки, смерти в одиночестве.

Работали они быстро и почти бесшумно. Инструмент вставили в щель между дверью и косяком, рядом с засовом. Послышался глухой, сухой треск – не громкий, но отчётливый, звук ломающегося дерева. Все в квартире вздрогнули. Этот звук был финальным аккордом, точкой невозврата. Дверь подалась, щель расширилась. Мужчина-медик осторожно надавил плечом, и дверь со скрипом, будто нехотя, открылась.

Запах.

Он вырвался из комнаты первым, раньше чем взгляд успел что-то разглядеть. Это был не запах разложения – времени для этого не прошло. Это был запах замкнутого, давно не проветриваемого пространства, где жил очень старый человек. Сладковатый запах лекарств и мазей, пыли, нафталина, сушёных трав (баба Катя собирала мяту и ромашку), приторный аромат дешёвых леденцов от кашля, и под всем этим – тонкая, едва уловимая, но уже присутствующая нота чего-то чужеродного, пустого. Запах отсутствия жизни.

Медики скрылись в комнате. Дверь они прикрыли, но не до конца. Из щели теперь доносились их сдержанные голоса, короткие, отрывистые фразы, непонятные для непосвящённых. Потом – звук разворачиваемого полиэтилена, лязг металлических застёжек на чемоданчике.

Ирина видела, как у Николая Ивановича задрожала нижняя губа. Он отвернулся, уставившись на стену с обоями, на которых когда-то был веселенький цветочек, а теперь остались лишь грязные разводы и пятна непонятного происхождения. Его рука, сжимающая костыль, побелела в суставах.

Светлана прижала Дашу к себе так сильно, что девочка захныкала.

– Тише, солнышко, тише, – шептала она, но её собственное тело сотрясала мелкая дрожь.

Михаил вдруг резко развернулся и, пошатываясь, двинулся к своей каморке. Он не пошёл, а почти вплыл внутрь и захлопнул за собой дверь. Через мгновение оттуда донёсся звук падающей бутылки и глухого, подавленного рыдания, больше похожего на животный вой. Но все сделали вид, что не слышат.

Фаррух стоял неподвижно. Его лицо было каменной маской. Только глаза, тёмные и глубокие, казалось, вобрали в себя всю темноту открывшейся комнаты. Он шептал что-то очень быстро, почти беззвучно, по-таджикски. Молитву. Или проклятие.к4к4

Время растянулось, стало вязким, липким. Наконец, медики вышли. Женщина что-то писала в блокноте. Мужчина обратился к ним.

– Констатируем смерть. Вероятно, во сне. Остановка сердца. Вызывайте участкового для оформления. Тело заберём после осмотра и всех формальностей.

Он сказал это так же буднично, как говорил бы о погоде. Смерть была для него работой.

– А… а когда? – осилила вопрос Светлана.

Медик пожал плечами.

– Временной интервал большой. От шести-восьми часов до, возможно, вчерашнего вечера. Точнее скажет патологоанатом, если будет необходимость. Есть родственники, кого нужно уведомить?

Все переглянулись. Родственники? У бабы Кати? Казалось, она всегда была тут одна. Как столб, как стена, как само это здание.

– Не… не знаем, – сказал Николай Иванович. – Сын где-то далеко, кажется, в Питере. Не общались они. Давно.

– Ну, тогда это дело милиции, – заключил медик. – Ждите участкового.

Они ушли, оставив дверь в комнату приоткрытой. Запах стал сильнее, смешиваясь с привычными запахами коммуналки. Теперь они уже никогда не отделятся друг от друга. Смерть бабы Кати стала частью атмосферы дома, как запах капусты из квартиры снизу или табачного дыма с лестницы.

Участковый, серый, невыразительный мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором вечная усталость боролась с лёгким раздражением, пришёл через полчаса. Он всё записал, задал те же вопросы, посмотрел в комнату, покивал. Оформил протокол осмотра. Спросил про ценности. Никто не знал. Комната бабы Кати для них была терра инкогнита. Они заглядывали туда лишь краем глаза, когда дверь была открыта, видя угол кровати, комод, иконку в красном углу, кружевную салфетку на тумбочке.

– Наследство, выморочное имущество… – бормотал участковый, заполняя бумаги. – Будет опись. Из ЖЭКа придут. Вы пока не трогайте ничего в комнате. Печать поставлю.

Он наклеил на дверь полоску бумаги с малиновой печатью, которая должна была символизировать неприкосновенность. Полоска была кривой, клей высох, и один уголок уже отклеился. Символизм был полный.

После ухода участкового наступила новая фаза тишины – не тревожной, а тяжёлой, полной невысказанных мыслей. Тело бабы Кати уехало на носилках, завёрнутое в зелёный полиэтиленовый мешок с молнией. Мешок скрипел, задевая за косяки, когда его проносили по коридору. Все стояли по своим углам, не глядя на него. Даша спрятала лицо в подоле материнского халата.

И вот они остались одни. Четверо взрослых и ребёнок. И открытая, опечатанная кривой печатью дверь в комнату, которая уже не была чьей-то. Она стала объектом. Территорией. Потенциальным трофеем.

Первым нарушил молчание Николай Иванович. Он откашлялся, стукнул костылём.

– Ну, вот… Дело-то какое вышло. Теперь и с расселением неясность. Пока наследственные дела не решат, никуда не двинемся.

Он сказал это не со скорбью, а с досадой. С досадой человека, у которого сорвались планы. И в этой досаде прозвучал первый, едва уловимый звоночек чего-то другого.

Светлана подняла на него глаза. В них ещё стояли слёзы, но сквозь плёнку влаги уже проглядывал острый, цепкий, почти животный интерес.

– А комната… – она сглотнула. – Кому она достанется? Её же… в общую площадь квартиры включат? Нас же пятеро… то есть, четверо взрослых… Может, её поделить? Или… она выморочной станет, и всё пропадёт?

Слова «выморочной» и «пропадёт» она произнесла с таким ужасом, будто речь шла о её собственной жизни. А, по сути, так оно и было. Лишние метры могли решить всё – получить отдельную квартиру вместо комнаты в новой коммуналке. Или хотя бы комнату побольше.

– Делиться? – хмыкнул Николай Иванович, но в его голосе не было прежней уверенности. Он тоже считал. Считал метры. Считал свои шансы. Старику, одинокому ветеран, возможно, могли дать что-то. А с этой комнатой шансы возрастали. – Наследство. Сын найдётся, всё заберёт. Или государство. Нам не светит.

– Сын не появлялся десять лет, – тихо, но чётко сказал Фаррух. Он всё ещё стоял в дверях кухни, как тень. – Она говорила. Он звонил только на Новый год. Иногда.

– Всё равно наследник, – упёрся Николай Иванович. – Закон.

– А если он откажется? Или не найдётся в срок? – вступила в разговор Ирина. Она всё ещё была тут, не решаясь уйти. Её почтальонский долг был исполнен – извещение осталось лежать на тумбочке в коридоре, никем невостребованное. Но уйти ей было неловко. И страшно. Страшно оставлять их в этой новой, зыбкой реальности. – Тогда действительно признают выморочным. И комната отойдёт муниципалитету. Могут вселить кого-то нового. Или прирезать к площади квартиры, но тогда… действительно встанет вопрос о разделе.

Она сказала «вселить кого-то нового», и по спине у каждого пробежал холодок. Новый сосед. Чужой. Не вросший в эту больную ткань коммуналки. Кто-то с другими привычками, другим запахом, другими тараканами в голове. Это было почти так же страшно, как и потеря метража.

Из своей каморки вышел Михаил. Он был уже другим – не то чтобы трезвым, но собранным. Лицо всё ещё одутловатое, но глаза, красные от выпитого и выплаканного, смотрели остро, даже пронзительно. Он нёс в руке почти пустую бутылку из-под дешёвого портвейна, сделал глоток, сморщился.

– Закон, – произнёс он хрипло, с какой-то горькой иронией. – Тут закон – кто сильнее, тот и прав. Или кто хитрее. Она-то… – он кивнул в сторону открытой двери, – она была законом. А теперь закона нет. Остался… правовой вакуум. И в вакууме, граждане, выживает самый подлый.

Он говорил странно, высокопарно, но смысл был ясен всем.

– Что ты хочешь сказать, Миша? – спросила Светлана, и в её голосе прозвучала не просто тревога, а деловитость.

– Хочу сказать, что пока мы тут стоим и законы вспоминаем, кто-то может уже бумажки в ЖЭКе рисовать. Или сына того найти, дать ему пять тысяч, чтобы он от наследства отказался в чью-то пользу. Или… – он сделал паузу, оглядел всех, – или мы можем что-то сделать. Вместе.

Слово «вместе» прозвучало в этой квартире неестественно. Они не были вместе. Они были рядом. Сосуществовали. Терпели. Иногда помогали – Светлана могла купить хлеба, если Фаррух был на работе, Фаррух мог посидеть с Дашей, Николай Иванович мог прикрикнуть на шумных гостей, если они донимали Светлану. Но вместе? Как команда? Этого не было никогда.

– Что сделать? – спросил Николай Иванович с нескрываемым скепсисом.

Михаил подошёл к двери комнаты бабы Кати, посмотрел на кривую печать.

– Опись имущества будут делать. Придут из ЖЭКа, с понятыми. Может, что-то есть… ценное. Не золото, нет. Баба Катя не золото хранила. Она… – он замялся, искал слово, – она хранила память. Про всех. Про этот дом. Про каждого, кто тут жил. Она всё видела. Всё знала. И всё запоминала. У неё в комодах, я уверен, не бриллианты. А… архивы. Фотки. Бумаги. Кто знает, что там может быть? Может, документы какие на комнату старые, с ошибкой. Или письма. Или… компромат.

Он произнёс последнее слово почти шёпотом, но оно повисло в воздухе, как запах грозы перед дождём. Компромат. Оружие слабых. Оружие тех, у кого нет денег и связей, но есть чужая грязь.

– Какая гадость, – брезгливо сморщился Николай Иванович. – У покойницы рыться, сплетни собирать…

– Не сплетни, – резко оборвал его Михаил. Его глаза горели. – Информация. Она знала про всех. И про тех, кто сейчас в ЖЭКе сидит, и про районных начальников, которые детьми тут бегали. Их родители тут жили. Она всех помнила. Если что-то такое есть… это наша страховка. Наш козырь. Чтобы нас не развели как лохов. Чтобы комната не ушла налево. Чтобы нас расселили как людей, а не как скот.

Светлана слушала, затаив дыхание. Глаза её расширились. В них вспыхнула надежда, жадная, ненасытная. Это была не красивая мечта о светлом будущем. Это был азарт игрока, поставившего на кон последнее. Фаррух молчал, но его поза изменилась – он перестал быть тенью, выпрямился, втянул голову в плечи, как боксёр перед боем. Даже Ирина, посторонняя, почувствовала, как учащается её пульс. Это была интрига. Детектив. Настоящий, вонючий, живой детектив из их собственной жизни.

– И что? Лезть и рыться в её вещах? – Николай Иванович всё ещё сопротивлялся, но уже без прежней энергии. Он понимал логику. Он был прапорщиком, он знал, как работает система. Без рычага на них просто наплюют.

– Не лезть, – поправил Михаил. – Посмотреть. Когда будут делать опись. Мы же понятые, наверное, будем. Или просто присутствовать. Мы же соседи. Нам же тоже интересно, что за наследство осталось. Это наше право.

Он говорил уверенно, как адвокат, хотя был всего лишь пьяным поэтом. Но в этой уверенности была сила. Сила того, кто предложил план, пусть и безумный, в ситуации полной неопределённости.

В этот момент в подъезде снова хлопнула дверь. Тяжёлые, неторопливые шаги. Не медики, не милиция. Знакомые шаги управдома из ЖЭКа – Сергея Петровича, человека в потёртом кожаном пиджаке, с вечной пачкой дешёвых сигарет в кармане и глазами, похожими на две мокрые пуговицы.

Все замерли. Обменялись быстрыми, красноречивыми взглядами. Союз, только что зародившийся, мгновенно сплотился перед лицом общего, более крупного врага – бюрократии.

Сергей Петрович вошёл без стука. Он был здесь как у себя дома.

– Ну что, граждан, горе у вас? – произнёс он с казённым сочувствием, но взгляд его сразу же метнулся к опечатанной двери, оценивая ситуацию. – Соболезную, конечно. Алевтина Капитоновна… столп, можно сказать. Ну, дела житейские.

Он достал из кармана пиджака папку, потрёпанную, засаленную по краям.

– По поводу расселения. Извещение, я смотрю, Ирина Васильевна уже принесла. – Он кивнул почтальонше. – Так вот. В связи со смертью одного из проживающих и необходимостью решения вопроса о наследстве и оформления выморочного имущества в случае отсутствия наследников, процедура расселения квартиры номер пять приостанавливается до выяснения всех обстоятельств. На неопределённый срок.

Он выпалил это как пономарь, читающий неинтересный ему псалом. И наблюдал за их лицами.

Паника, которую они сдерживали, вырвалась наружу. Не криком, а тихим, леденящим стоном, вырвавшимся у Светланы. У Фарруха резко дернулась бровь. Николай Иванович с силой упёрся костылём в пол, будто хотел проломить линолеум. Даже Михаил побледнел, его уверенность на секунду дрогнула.

– Приостанавливается? – переспросила Светлана тонким, срывающимся голосом. – Надолго?

– Как я сказал – до выяснения. Месяц, два, полгода… – Сергей Петрович развёл руками, изображая беспомощность, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. Власть, даже такая мелкая, сладкая. – Наследственные дела – они долгие. Пока сына ищут, пока отказ оформят, пока опись сделают, аукцион… – Он нарочно произнёс «аукцион», видя, как они вздрагивают. – Так что расслабьтесь. Живите пока тут. – Он оглядел их тесный, вонючий коридор. – Усё, в общем-то.

– А комната? – не выдержал Николай Иванович, нарушив негласный договор молчать. – После… всего этого. Кому?

Сергей Петрович прищурил свои пуговицы.

– А это как решится. По закону. Если наследник объявится – ему. Нет – муниципалитету. Может, под соцнужды отдадим. Мало ли одиноких старушек по району… Или молодой семье… Очередь большая.

Он ударил точно в больное. «Молодой семье». Значит, вселят новых. С ребёнком, возможно. Или с собакой. И их очередь на расселение, и без того призрачная, отодвинется ещё дальше, а условия жизни ухудшатся.

– Но… это же несправедливо! – вырвалось у Светланы. – Мы тут живём! Мы терпели! Мы…

– А что, гражданка, вы терпели? – перебил её Сергей Петрович с холодной усмешкой. – Вы проживали на выделенной вам жилплощади. На всё есть договоры. А комната покойной – это отдельная история. Ничего личного. Закон.

Он произнёс это слово с таким же оттенком, как ранее Михаил. «Закон». Но в его устах это звучало как приговор.

Помолчав, Сергей Петрович сунул папку под мышку.

– Опись имущества будет послезавтра. Придёт комиссия. Из вас кто-то может присутствовать как соседи. Для порядка. В десять утра.

Он ещё раз окинул их взглядом, кивнул Ирине, и, поскрипывая подошвами, вышел. За ним потянулся шлейф запаха дешёвого табака и бюрократической безнадёги.

Дверь закрылась. Они остались в коридоре, в тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием Николая Ивановича и тихими всхлипываниями Даши, которую Светлана автоматически качала на руках, не отрывая взгляда от пятна на стене.

Михаил первым нарушил молчание. Он подошёл к Светлане, положил руку ей на плечо. Рука была грязная, с обломанными ногтями, дрожала. Но прикосновение было твёрдым.

– Всё, – сказал он тихо, но так, что слышали все. – Решение принято. Послезавтра. Мы все идём на эту опись. Смотрим всё. Запоминаем. Ищем. Она оставила нам ключ. Не тот, что в двери. Ключ к их «закону». Надо его найти.

Николай Иванович не стал спорить. Он лишь кивнул, тяжело, как будто голова его была из чугуна.

– Ладно. Быть по сему. Только… только аккуратней. И без паники.

Фаррух молча кивнул. Его согласие было в его позе – готовности.

Ирина смотрела на них. Она видела, как страх и скорбь в их глазах медленно, но верно замещались чем-то другим – решимостью, азартом, даже озлоблением. Очередь на счастье замерла. Но вместо того, чтобы впасть в отчаяние, они начали копать. Копать под фундамент этого замершего мира. И первой лопатой была тайна, унесённая в могилу старой женщиной. А второй – их собственная, внезапно проснувшаяся воля.

Она медленно надела плащ.

– Мне пора, – сказала она. – Маршрут не ждёт. Но… послезавтра в десять. Я… я тоже приду. Если надо.

Они кивнули ей, не удивляясь. Ирина была уже частью этой истории. Частью их внезапно возникшего, шаткого альянса.

Она вышла на лестничную площадку, закрыла дверь. Оперлась спиной о холодную стену, закрыла глаза. В ушах ещё стояла тишина, но уже другая – тишина заговора. Тишина перед боем.

А в квартире, за тонкой дверью, уже начинался первый, осторожный шепот. Светлана и Фаррух на кухне, над чашкой остывшего чая. Николай Иванович у себя в комнате, громко включал телевизор, но не для того, чтобы смотреть, а чтобы заглушить собственные мысли. Михаил в своей каморке, уже не плакал, а что-то быстро и нервно строчил карандашом на клочке обоев, вырванном из туалета.

Очередь замерла. Но жизнь, грязная, подозрительная, полная расчёта и внезапной надежды, только начиналась.