Читать книгу Очередь на счастье - Группа авторов - Страница 3

Два дня, отделявшие смерть бабы Кати от описи, прошли в атмосфере тягучего, зловонного напряжения. Сама смерть, отгремевшая гулким эхом в первый день, словно впиталась в стены, в потолок, в щели между досками пола. Она не исчезла, а превратилась в фоновый шум, в новый, незримый слой реальности коммуналки. Запах из комнаты, сначала чужеродный и пугающий, постепенно смешался с общим букетом – капустой, старостью, пылью и нищетой – и стал его неотъемлемой частью. Теперь он был просто ещё одним штрихом в портрете этого места, чуть более острым, чуть более горьким.

Кривая бумажная печать на двери отсырела по краям, отклеилась окончательно и теперь болталась, как язык усталого пса. Через щель в притворе всё так же сочился тот самый запах: нафталина, сушёной мяты, старой кожи и тихой, окончательной пустоты. Но за эти два дня отношение к нему изменилось. Если в первые часы он вызывал священный ужас и оцепенение, то теперь соседи, проходя мимо, лишь чуть задерживали шаг, вдыхая его с каким-то странным, болезненным любопытством. Это был запах тайны. Запах комнаты, которая больше не принадлежала никому, но могла достаться кому угодно. И каждый из них, даже не осознавая этого до конца, уже начал мысленно прикидывать, как бы эта комната вписалась в его собственную жизнь. Светлана видела в ней детскую для Даши или, на худой конец, собственную спальню, где можно было бы закрыться и хоть на час забыть о мире. Николай Иванович представлял себе её как кабинет-кладовую, куда можно было бы свалить хлам и расширить, наконец, своё жилое пространство до человеческих размеров. Михаил, в редкие минуты просветления между запоями, грезил о тишине и уединении, о стенах, на которых можно писать, не опасаясь косых взглядов. Даже Фаррух, чьё положение было шатким и временным, ловил себя на мысли, что законные метры – это шанс на вид на жительство, на что-то постоянное, на бункер в этом бурлящем, недружелюбном море.

Но эти мысли были глубоко упрятаны, прикрыты слоями показного равнодушия, суеты или горечи. Внешне жизнь текла по инерции, но инерция эта была нервной, прерывистой.

Накануне описи в квартире царила странная, почти праздничная суета, лишённая, однако, всякой радости. Это была суета подготовки к важному и мрачному ритуалу. Светлана, вернувшись с ночной уборки, вместо того чтобы рухнуть в сон, отдраивала до блеска крошечную кухню. Она скребла застарелую грязь на плите едким чистящим средством, от запаха которого першило в горле, мыла полы, вытряхивала половичок. Она делала это с ожесточённым, почти истеричным усердием, как будто чистота в их общей зоне могла как-то повлиять на решение комиссии, произвести хорошее впечатление. Её руки, красные и шершавые от химии и постоянного холода, двигались с механической точностью. Даша, напуганная непривычной активностью матери, сидела на табуретке в углу и молча наблюдала, обхватив колени.

Николай Иванович весь день провёл у себя, но не перед телевизором. Оттуда доносились звуки передвигаемой мебели, скрип открывающихся и закрывающихся ящиков, его ворчание. Он наводил порядок в своей берлоге. Выбрасывал пустые пузырьки из-под лекарств, старые газеты, складывал в пачки потрёпанные удостоверения и грамоты советских времён. Он даже выбрился – неосторожно, оставив на подбородке несколько мелких порезов, которые подкровили и покрылись корочками. Надел относительно чистую рубашку, хотя поверх неё всё равно был надет тот же потёртый свитер. Он готовился к визиту начальства, и в этой подготовке было что-то трогательное и жалкое: отставной прапорщик, выправляющий грудь перед инспекцией.

Михаил почти не выходил из своей каморки. Он не пил – по крайней мере, не пил так, чтобы отключиться. Запах перегара от него, конечно, исходил, но это был фоновый, привычный шлейф, а не свежая волна отчаяния. Из-за двери временами доносилось шуршание бумаги, бормотанье. Он что-то писал. Готовился к описи интеллектуально, пытаясь, видимо, выработать стратегию, найти в прошлом бабы Кати какие-то зацепки, которые остальным были бы не видны.

Фаррух вёл себя, как обычно, – тихо и незаметно. Но и его действия обрели новую целеустремлённость. Он не просто готовил еду, а приготовил на всех простой, но сытный ужин – рис с тушёной бараниной и морковью, – поставив его на кухонный стол как молчаливое предложение к перемирию, к объединению. Он тоже мыл свою посуду сразу после еды, убирал за собой, делая своё присутствие максимально ненавязчивым и, как ни парадоксально, более весомым. Его тёмные глаза, казалось, видели больше, чем глаза других. Он замечал, как Светлана нервно перебирает края своего старого халата, как Николай Иванович украдкой поглядывает на дверь комнаты покойной, как Михаил, выходя в туалет, задерживает взгляд на той же двери. Фаррух молча собирал эти наблюдения, как крестьянин собирает хворост для будущего костра.

И вот настало утро описи. Десять часов. В квартире уже царила неестественная чистота, пахло хлоркой и дешёвым освежителем воздуха с запахом «морской свежести», который лишь подчёркивал основную, неперебиваемую вонь бедности. Все жильцы, кроме Даши, которую Светлана с утра отвела к соседке на этаж ниже, находились в сборе. Они стояли в коридоре, не решаясь разойтись по своим комнатам, одетые в своё лучшее – или наименее поношенное – тряпьё. Светлана – в простом тёмно-синем платье, с потускневшей цепочкой на шее, волосы убраны в тугой пучок. Николай Иванович – в выглаженных серых брюках и той самой чистой рубашке. Михаил – в относительно целой чёрной водолазке, скрывающей пятна на шее, лицо бледное, но глаза ясные, почти горящие. Фаррух – в чистой, хоть и выцветшей рубашке и аккуратных брюках. Они походили на странную делегацию, ожидающую приёма у важного чиновника.

Ровно в десять в подъезде раздались тяжёлые, уверенные шаги, не одинокие, а несколько пар. Сердце у Светланы ёкнуло. Пришли.

В квартиру вошли трое. Во главе – Сергей Петрович, управдом, в том же кожаном пиджаке, но сегодня с галстуком, что придавало ему ещё более казённый вид. За ним – женщина лет пятидесяти, сухая, поджарая, с лицом бухгалтера и в очках в тонкой металлической оправе; в руках она держала папку и стопку бланков. И третий – молодой парень, вероятно, из техотдела ЖЭКа, с пустым, безразличным лицом, нёсший тяжёлый чемоданчик и большую пачку пустых картонных коробок.

– Ну что, граждане, собрались? – произнёс Сергей Петрович, окидывая их беглым взглядом. Его глаза на секунду задержались на вымытом полу, на их принаряженных фигурах, и в уголке его рта дрогнуло что-то похожее на усмешку. Он понимал, зачем всё это. – Это товарищ Мария Ивановна, представитель муниципалитета, будет проводить опись. А это наш работник, Андрей, поможет. Вы тут можете присутствовать как соседи, свидетельствовать. Но не мешать. И ничего не трогать.

Он подошёл к двери комнаты бабы Кати, отклеил болтавшуюся печать, резко дёрнул на себя дверь. Запах хлынул наружу с новой силой, смешавшись с «морской свежестью» в нелепый, диссонирующий букет.

Комната предстала перед глазами во всей своей убогой, трогательной неприкосновенности. Узкая железная кровать, застеленная вылинявшим до неопределённого серо-голубого цвета покрывалом. На подушке – вмятина от головы. Рядом – тумбочка с кружевной салфеткой, на ней очки в старомодной оправе, пузырёк с валерьянкой, потрёпанный молитвослов. В углу – божница с почерневшей от времени иконой Казанской Божьей Матери, перед ней – стеклянное оконце лампадки, давно не горевшей. Прямоугольный стол под окном, покрытый клеёнкой с выцветшим узором. На столе – радио «Маяк», тот самый источник утреннего метронома, теперь замолчавший навсегда. И главный предмет мебели – массивный комод из тёмного, почти чёрного дерева, с резными ножками и большим овальным зеркалом в раме, покрытом тонкой паутиной трещин. Зеркало отражало комнату в искажённой, фрагментарной перспективе, словно память, которая хранит лишь обрывки.

Мария Ивановна, не выражая никаких эмоций, прошла в комнату, положила папку на стол и деловито огляделась.

– Начнём с комода, – сказала она голосом, лишённым каких бы то ни было интонаций. – Андрей, коробки.

Процесс начался. Он был методичным, холодным, безжалостным. Это было не вскрытие тела, а вскрытие жизни. Вещи, каждая из которых, наверное, что-то значила для старой женщины, теперь просто извлекались, осматривались, классифицировались и либо заносились в опись, либо откладывались в сторону как мусор.

Верхний ящик комода. Бельё. Простые, грубые, много раз стиранные сорочки, кальсоны, ночные рубашки. Всё было аккуратно сложено, переложено саше с сушёной мятой. Мария Ивановна щупала ткань, проверяя карманы (пусто), и бросала в коробку, предназначенную для утилизации. Звук падающей в картон хлопчатобумажной ткани был глухим, окончательным.

Второй ящик. Шерстяные кофты, платки, тёплые юбки. Та же история. Запах нафталина становился сильнее. Соседи стояли в дверном проёме, теснясь, но не заходя внутрь. Они наблюдали, как материальная история человека превращается в список и груду тряпья. Николай Иванович смотрел, стиснув челюсти, его лицо было каменным. Светлана прикрыла рот ладонью. Михаил впился взглядом в действия Марии Ивановны, как хищник.

Третий ящик оказался глубже других. И тяжелее. Когда Андрей потянул его, раздался скрип перегруженных роликов. Внутри лежали не одежды, а свёртки, завёрнутые в жёлтую, ломкую от времени газетную бумагу, пачки писем, перевязанные ленточками, и несколько толстых альбомов.

В воздухе что-то изменилось. Даже бесстрастная Мария Ивановна замедлила движения. Она взяла первый свёрток, развернула его. Оттуда, поблёскивая тусклым серебром, появились столовые приборы – несколько ложек, вилок, ножей с костяными ручками. Небогатый, но качественный советский сервиз на шесть персон. «Столовые приборы, серебро мельхиоровое, 12 предметов, состояние удовлетворительное», – продиктовала она себе, и Андрей записал в бланк.

Потом пошли письма. Мария Ивановна брала пачки, бегло просматривала конверты, не читая содержимого. «Корреспонденция личная, 1950-1970-е годы, приблизительно 200 единиц». Их аккуратно сложили в отдельную коробку – возможно, для архива, возможно, для уничтожения.

И наконец, альбомы. Но это были не фотоальбомы в привычном понимании. Мария Ивановна открыла первый. Вместо аккуратно наклеенных снимков внутри был хаотичный, плотный ворох фотографий, открыток, вырезок из газет, просто записок на клочках бумаги. Они были свалены вперемешку, как листья в осеннем парке. Она перелистала несколько страниц, её тонкие брови чуть приподнялись.

– Фотодокументы и бумаги личного характера, – произнесла она. – Общим объёмом… три альбома и дополнительная пачка.

Она попыталась достать пачку фотографий, лежавшую отдельно, но она была туго набита, и несколько снимков выскользнули и рассыпались по полу, у ног стоящих в дверях.

Все невольно наклонились. Сергей Петрович хмыкнул. Мария Ивановна нахмурилась. Но соседи уже не могли оторвать глаз.

Снимки, упавшие на грязный, когда-то коричневый, а теперь протёртый до бетона линолеум, были разного времени и качества. Один – чёрно-белый, пожелтевший, с волнистыми краями. На нём группа молодых людей, мужчин и женщин, стоит у свежепостроенной пятиэтажки, той самой. Они улыбаются во весь рот, в глазах – надежда, почти безумная радость. Они в рабочей одежде, некоторые с инструментами в руках – первые жильцы, строители своего дома. Светлана узнала в одной из женщин, стройной, с двумя длинными косами, черты давно умершей соседки снизу. Николай Иванович крякнул, увидев в углу снимка своего отца, молодого, беззубо ухмыляющегося, с бутылкой пива в руке.

Другой снимок – уже цветной, 70-х годов, с характерным зеленоватым отливом. Кухня, их кухня, но новая, с блестящей плитой и белоснежными, тогда ещё белоснежными шкафчиками. За столом, накрытым клеёнкой в горошек, сидят несколько человек, в том числе молодая баба Катя. Ей лет сорок, волосы убраны, на лице счастливая, раскрасневшаяся улыбка. Рядом с ней – мужчина, которого никто из присутствующих не знал, но черты его лица странно напоминали черты нынешнего начальника районной управы. На столе – салат оливье, селёдка под шубой, бутылки с «Советским шампанским».

Третий снимок – 90-е, кричаще-яркий, но снятый дешёвым мыльницей. Здесь уже знакомые лица, но изменившиеся до неузнаваемости. Молодой, пьяный и агрессивный Михаил, с синяком под глазом, стоит в том же коридоре и что-то яростно кричит в объектив. На заднем плане – плачущая молодая женщина (бывшая жена соседа). На обороте снимка, видимо, рукой бабы Кати, было выведено фиолетовыми чернилами: «Миша и Лена. Скандал. Украл стихи. 1994».

Михаил, увидев это, побледнел ещё больше. Он сделал шаг вперёд, но Светлана схватила его за рукав.

Мария Ивановна, наконец, собрала рассыпавшиеся фотографии, но процесс был прерван. Хаос изображений, вырвавшийся наружу, сделал своё дело. Официальная, бездушная процедура вдруг наполнилась призраками, голосами, историями. Каждый из этих клочков бумаги был окном в прошлое, в котором они все, так или иначе, утопали.

– Продолжаем, – сухо сказала Мария Ивановна, но её движения уже не были такими уверенными. Она чувствовала напряжение, висевшее в воздухе.

Она открыла последний, самый нижний и самый маленький ящик комода. Там, вперемешку с катушками ниток, пуговицами и другими швейными принадлежностями, лежала небольшая деревянная шкатулка, обтянутая потёртым бархатом. И рядом с ней – ключ.

Не простой ключ от квартиры или ящика. Это был старый, советский ключ, тяжелый, литой, с массивной головкой и длинным бородком. Он был темно-стального цвета, местами покрыт рыжими пятнами ржавчины. На его плоской части был выбит номер: «13». Цифры, глубокие и чёткие, казалось, впились в металл навсегда.

Мария Ивановна взяла ключ, повертела в руках. Потом открыла шкатулку. Внутри, на вате, лежали несколько медалей – «За доблестный труд», «Ветеран труда», – а также пара простеньких серёг и обручальное кольцо, тонкое, почти стёртое. Ценности, но ценности скорее символические.

– Предметы личного ювелирного убора, три единицы. Наградные знаки, четыре единицы. Ключ неопознанный, один, – проговорила она, занося в опись. – Андрей, упакуй отдельно.

Андрей протянул руку, чтобы взять ключ и положить его в маленький пакетик с zip-локом. И в этот момент Михаил не выдержал. Он вырвался из-за руки Светланы и шагнул в комнату.

– Позвольте, – сказал он, и его голос, обычно хриплый, прозвучал неожиданно твёрдо. – Этот ключ… он явно не от этой комнаты. И не от квартиры. Вы посмотрите на него. Это ключ от камеры хранения. Или от какого-то служебного помещения. Разве он является частью наследия в прямом смысле? Может, это просто старая вещь, забытая тут.

Мария Ивановна смерила его холодным взглядом.

– Всё, что находится в комнате на момент смерти, включается в опись. Всё. Даже если это гвоздь в стене. Это процедура.

– Но он может ничего не стоить! – настаивал Михаил, и в его глазах загорелся странный огонь. – Он может быть просто памятной вещицей. Зачем его куда-то упаковывать? Может, он кому-то из нас, соседей, нужен? Для памяти. Мы же жили рядом столько лет.

Сергей Петрович, до этого молча наблюдавший, вмешался.

– Гражданин, не мешайте работе комиссии. Всё будет оформлено по закону. Если ключ представляет ценность, он будет оценен. Если нет – будет утилизирован или передан по принадлежности. Ваше мнение не требуется.

Но семя было брошено. Соседи переглянулись. Ключ. Номер тринадцать. Странный, не от их мира. Зачем он бабе Кате? Что он открывал? Мысли, которые бродили в их головах последние два дня, обрели материальный объект, фокус.

Мария Ивановна, щёлкнув авторучкой, продолжила. Но теперь атмосфера в комнате изменилась кардинально. Официальная процедура стала полем битвы, пусть и тихой, за память, за тайну, за возможный ключ к лучшей жизни. Каждый предмет, который она теперь доставала и описывала, воспринимался соседями не как вещь, а как потенциальная улика, подсказка.

Были найдены старые трудовые книжки, свидетельства о браке и рождении сына, сберкнижка с мизерным остатком. Всё это аккуратно заносилось в опись. Но глаза всех присутствующих то и дело возвращались к той коробке, куда сложили фотографии и письма, и к маленькому пакетику с ключом.

Когда опись, наконец, подошла к концу и комиссия стала готовиться к уходу, упаковывая коробки для отправки в муниципальный архив (вещи, не представляющие ценности, должны были быть утилизированы), Михаил вдруг произнёс, обращаясь уже не к Марии Ивановне, а к Сергею Петровичу:

– А фотографии… и письма. Они же не имеют материальной ценности. Это просто бумага. Может, их оставить нам? На память о соседке. Мы же, по сути, её единственные… близкие в конце жизни.

Сергей Петрович задумался. С формальной точки зрения, это была просьба вне процедуры. Но с другой стороны, избавляться от хлама тоже были обязаны они. И эти коробки с бумагой явно были мусором.

– Это не по инструкции, – начал он, но Мария Ивановна, уставшая и, видимо, не желавшая тащить с собой килограммы старой макулатуры, неожиданно его поддержала.

– Если соседи изъявляют желание взять на хранение неимущественные бумаги личного характера… это может сэкономить время и средства на утилизацию, – сказала она, глядя на свои бумаги. – Но необходимо составить акт о безвозмездной передаче. И вы берёте на себя ответственность.

Сердце у Светланы забилось чаще. Николай Иванович насторожился. Фаррух слегка кивнул. Это был шанс.

Быстро, под диктовку Марии Ивановны, был составлен кривой на коленке акт о том, что фотографии, письма и прочие бумаги неимущественного характера передаются на ответственное хранение соседям в лице… Тут возникла заминка. Кто подпишется?

– Я, – сказал Николай Иванович неожиданно твёрдо. Он выступил вперёд, взял ручку и с некоторым трудом, но разборчиво вывел: «Колганов Н. И.». Его статус ветерана и самого старшего, видимо, делал его фигурой, наиболее подходящей для таких дел.

Ключ, однако, в акт не включили. Его, как «металлическое изделие, подлежащее оценке», упаковали и забрали.

Когда комиссия, нагруженная коробками с немногими «ценностями» и пустыми теперь папками, наконец ушла, в квартире воцарилась гробовая тишина. Они стояли среди пустой, выпотрошенной комнаты, от которой теперь оставались лишь голые стены, кровать, комод да стол. И три картонные коробки, стоящие посреди пола, полные прошлого.

Никто не решался сделать первый шаг. Наконец, Светлана, не выдержав, опустилась на корточки перед коробкой с фотографиями. Она засунула руку внутрь и вытащила первую попавшуюся пачку. Это были те самые, рассыпавшиеся снимки. Она стала их разглядывать, один за другим. Николай Иванович, кряхтя, прислонился к косяку и наблюдал. Михаил подошёл и сел на пол рядом с коробкой. Фаррух остался в дверях, но его взгляд был прикован к происходящему.

Они молчали, перебирая фотографии. Вот молодые родители Светланы, которых она почти не помнила, на субботнике во дворе. Вот Фаррух, но не их Фаррух, а какой-то другой парень из Средней Азии, лет двадцать назад, улыбающийся, с гитарой – видимо, прошлый жилец его угла на кухне. Вот сам Николай Иванович, лет сорока, в милицейской форме (оказывается, он служил не просто прапорщиком, а участковым!), стоит рядом с бабой Катей на каком-то празднике, и на его лице – выражение такой робкой, несбыточной нежности, что старик, увидев это, резко отвернулся и вышел в коридор, громко сморкаясь.

А потом Михаил нашёл то, что искал. Среди фотографий был не снимок, а листок, вырванный из школьной тетради в клетку. На нём, детским, но уже уверенным почерком, было написано стихотворение. Подпись: «Миша, 7 класс». Стихи были наивными, о мире и дружбе. А на обороте, тем же фиолетовым почерком бабы Кати: «Талант есть. Куда выведет? Выведет ли из этого дома? 1981 г.»

Михаил сжал листок так, что бумага смялась. Он закрыл глаза.

– Она всех нас на крючке держала, – произнёс он наконец, голос его был глух, но каждое слово падало, как камень. – Не на злом, нет. Она просто… помнила. Про всех. Каждую мелочь. Каждую гадость и каждую малость доброты. Она была живой памятью этого склепа. И теперь память эта – вот она. – Он ткнул пальцем в коробку. – И ключ… этот чёртов ключ с номером тринадцать… Он от чего? От сейфа, где она хранила самые главные тайны? От камеры хранения, где лежит что-то, что может всё изменить? Или… – он посмотрел на них, и в его глазах загорелась почти безумная догадка, – или это ключ от квартиры? От отдельной, хорошей квартиры, которую она получила когда-то и спрятала, потому что боялась одна уходить отсюда? Боялась, что мы тут без неё пропадём?

Идея, дикая, почти нелепая, повисла в воздухе. Но в атмосфере всеобщего отчаяния и внезапно обретённой власти над прошлым она не казалась такой уж безумной. Что, если правда? Что, если у бабы Кати было «сокровище»? Не золото, а документы на жильё? Или компромат на того же Сергея Петровича или кого-то повыше, с помощью которого можно было бы пробить себе нормальное расселение?

Светлана посмотрела на коробки, потом на пустую комнату, потом на своих соседей.

– Надо найти, – прошептала она. – Что бы это ни было. Надо найти это. Вместе.

Слово «вместе» снова прозвучало, но на этот раз оно не было пустым. Их связывала не общая судьба, а общая тайна и общая, жадная надежда. Они были похожи на банду грабителей, случайно нашедших карту сокровищ. Они не доверяли друг другу, подозревали, что каждый хочет урвать себе больше. Но они понимали, что поодиночке они бессильны.

Николай Иванович, вернувшись в комнату, тяжело опустился на стул.

– Ладно, – вздохнул он. – Рыться так рыться. Но только чур, всё честно. Что найдём – обсуждаем вместе. И решаем вместе.

Это была декларация о намерениях, крайне шаткая. Михаил кивнул.

– Договорились. Первое дело – вернуть ключ. Он в ЖЭКе. Его нужно как-то… извлечь.

– Я могу попробовать, – негромко сказал Фаррух. Все посмотрели на него. – Я иногда делаю там мелкий ремонт. Знаю, где что лежит. Могу посмотреть.

В его глазах не было ни страха, ни азарта. Была решимость. Возможно, для него это был шанс не только на метры, но и на некое искупление, на включение в эту странную семью на новых правах.

Так, среди пыли, нафталина и призраков старых фотографий, родился их временный, подозрительный, но отчаянно необходимый альянс. Очередь на счастье замерла. Но началась охота. Охота на призрак, оставленный старухой-смотрительницей. Ключ под номером тринадцать стал их Граалем. А три коробки хлама – их священными текстами. Они ещё не знали, что ищут. Но они уже не могли остановиться. Запах тайны был слаще, чем запах смерти, и гораздо слаще, чем запах безнадёги.