Читать книгу Лесной становой - Группа авторов - Страница 2

ПРОЛОГ: ЛЕГЕНДА. 1970-е ГОДЫ.

Дождь стучал по жестяной крыше барака-столовой посёлка Нижние Петли, будто пытался продавить её внутрь. Геологическая партия «Селенга-7» застряла здесь на четвертый день из-за разлива Угрыша. Внутри было накурено, пахло щами, махоркой и мокрым бушлатом. Молодой техник Игорь в сердцах швырнул карту на стол.

– Да когда уже этот ваш «бог погоды» прояснится? Экспедицию сорвём!

Старший геолог Виктор Сергеевич, лицо которого было выветрено как скала, хмыкнул, раскуривая трубку.

– Угрыш свои правила диктует. Здесь он – хозяин.

В углу, у печки, местный дед Ефим, бывший сплавщик, чинил сеть. Его пальцы, похожие на корни, двигались сами по себе.

– Хозяин он хозяин, – протяжно проговорил он, не глядя ни на кого. – Но у него есть свой смотритель. Лесной становой.

В бараке наступила тишина. Даже дождь будто притих.

– Кто? – не удержался Игорь.

– Становой. Анатолий. Толик Лесной. – Дед Ефим отложил сеть, и в его мутных глазах вспыхнула искорка. – Он тут еще с белогвардейских времён. Говорят, воевал. А потом… не сошёлся характером с начальством. И ушёл. Да не куда-нибудь, а в самую гущу. Туда, где только зверь да кедр.

Дождь к ночи стих. Геологи вышли на крыльцо, развели костёр. Дым стелился низко, цепляясь за мокрые камни. Дед Ефим, поддатый местным самогоном, разошёлся.

– Легенд про него – возьми да высыпь! Одни говорят – он с медведем за одним столом шишкует. Другие – что он ветер на поводке водит. В войну, сказывают, целую группу эвакуированных из блокадного Ленинграда спас. Баржа села на меч, мороз… А он, откуда ни возьмись, на своей долблёнке появился. Не слова не говоря, на берег вывел, в своей заимке укрыл, пока подмога не пришла. А потом как сквозь землю провалился. Ни наград не взял, ни спасибо.

Игорь усмехнулся:

– Мифология, однако.

– Миф? – Дед Ефим прищурился. – А кто, по-твоему, парень, прошлой весной бригаду заблудившихся лесоустроителей вывел? Они три дня кружили. А утром видят – на тропе ветка осины сломлена особым манером. Как путевые знаки. Они по ним и вышли к избушке на Безымянном ключе. А там на крыльце краюха хлеба лежала, да банка солёных рыжиков. Самого хозяина и не видели.

– Совпадение, – буркнул Игорь, но уже без прежней уверенности.

Виктор Сергеевич молча подбрасывал в костёр щепки. Огонь высветил глубокие морщины на его лице.

– Я в пятьдесят девятом году с ним столкнулся. Вернее, не с ним, а с его почерком. – Он помолчал. – Мы искали медь. Зашли в гиблое место – сплошное болото, компас с ума сходил. Трое суток кружили. На четвёртое утро я вышел из палатки и увидел на сыром мхе… кусок каменного угля. Ровный, с гранью. Он лежал там, где его быть не могло. Наш рудознатец посерел: «Это знак. Здесь бурить».

– И что, нашли? – не удержалась лаборантка Катя, девушка с большими глазами.

– Нашли. Месторождение «Совиное». А уголь тот был не наш. Сорт другой. Его кто-то положил. Ведомый этим «совпадением», я потом обследовал сосну над тем местом. Нашёл старую, почти заросшую затеску – лесной значок: «здесь что-то есть». Знак поставил человек. Человек, который знал, где мы заблудимся, и знал, что мы ищем.

В тишине было слышно, как шипит смола.

– Вот и пойми его, – тихо сказал дед Ефим. – То ли человек, то ли сама тайга заговорила. Помогает, но показываться не хочет.

– В том-то и дело, – кивнул Виктор Сергеевич. – Не за орден, не за спасибо. Как будто… службу несёт. Такую, о которой мы с нашими бумагами и приказами давно забыли.

– И вы не искали его потом? – спросила Катя.

– Как не искали, – отозвался дед Ефим. – И лесники, и начальство. Нашли зимовье. А в нём – чистота, печь холодная. А на столе – берестяная грамота. Чёткими буквами выведено: «Искали не того. Моя служба – не ваша. Не тревожьте». Больше его избушку не нашли.

– Так он реальный человек или дух? – почти шёпотом спросила Катя.

Виктор Сергеевич выпустил струйку дыма в тёмное, теперь уже звёздное небо.

– Самый что ни на есть реальный. Из плоти и крови. Просто… его правда оказалась больше нашей. Ему нужен был весь этот мир, – он обвёл рукой чернеющую стену тайги, – а не кусок его с бумажками. Вот он и взял его. И служит ему по-своему.

В этот момент со стороны реки донёсся протяжный, тоскливый вой. Не волчий – слишком чистый и высокий.

– Это что? – вздрогнул Игорь.

Дед Ефим прислушался, и на его лице расплылась странная, понимающая улыбка.

– Это не что. Это кто. Угрыш волнуется. Знать, кто-то на реке. Не к добру.

Все замерли, вглядываясь в темноту. Легенда в эту ночь перестала быть сказкой. Она стала предчувствием. На следующее утро, когда партия в безнадёжности собирала размокшее оборудование, к бараку подошёл запыхавшийся мальчишка-почтальон.

– Виктор Сергеич! Вам! – Он протянул мокрый конверт из плотной, желтоватой бумаги.

Конверт был пуст. Но на нём, чернилами, выведен твёрдый, ясный почерк: «Партии "Селенга-7". Ждать два дня. Река успокоится. Искать руду у старой гати, где филин сидел. Место сухое. А.»

Виктор Сергеевич поднял глаза от записки и посмотрел на деда Ефима. Тот, не говоря ни слова, медленно кивнул.

Над тайгой, разрывая серые тучи, внезапно упал широкий столб солнечного света. Легенда только что вышла на связь.

Далеко в верховьях Угрыша, на сухом мысу, старик с седой, как мех росомахи, бородой отложил только что сплетённую вершу. Он сидел на пороге своей невидимой с реки избушки и слушал. Не ушами – кожей и сердцем.

Ветер дул ровно, но в его потоке вихрилась нервная рябь. В рокоте реки вплелась чужая нота – короткий, металлический звук. Птицы замолчали, замерли, смотря вниз по течению.

Анатолий подошёл к обрыву. Он почувствовал боль. Не свою. Чужую. Острую, отчаянную волну страха и бессилия. Она донеслась по невидимым нитям, что связывали всё в этом лесу. Так боль дерева от топора чувствует весь лес.

«Идёт», – тихо сказал он сам себе, и голос его был похож на скрип старой сосны. «Его река проверяет. И ломает».

Он знал это чувство. Он носил его в себе много лет. Это был вкус краха всего человеческого, брошенности, конца.

Анатолий медленно вернулся в избу. Он подбросил в печь полешек, поставил чугунок с водой, бросил щепотку сушёного иван-чая. Достал чистую льняную тряпицу и свёрток с сушёными кореньями. Он готовился не к спасению. Он готовился к встрече. К приходу того, кто прошёл через порог, подобный тому, что прошёл он сам полвека назад.

Перекрестившись на темный лик складной иконы в углу, он достал с полки вторую деревянную чашку. Поставил её рядом со своей на столе, вытертой до белизны.

Той же ночью, когда в посёлке Виктор Сергеевич разглядывал таинственную записку, Анатолий вышел на крыльцо. Он посмотрел на юг, где над тайгой висело слабое зарево от посёлочных огней, и на восток, в непроглядную тьму верховьев. К одной он послал весть. К другой – скоро должен был прийти сам.

«Два дня, – подумал он, вспоминая расчёт в записке. – Ему понадобится два дня, чтобы дойти».

Он вернулся внутрь, прикрыл дверь. Теперь оставалось только ждать. И слушать тишину, в которой уже звучали отголоски будущих шагов.