Читать книгу Лесной становой - Группа авторов - Страница 3

Деревня Заозёрная спала, укутанная предрассветным сизым туманом. В избе Широковых, что стояла на отшибе, у самой кромки леса, Антон, или просто Антоха, двадцати двух лет от роду, натягивал холщовую рубаху. Он был крупным, с широкой костью, но движения его были мягкими, точными – руками, привыкшими точить косы и чинить хомуты.

– Туман-то какой, батя, – сказал он, глядя в затянутое бычьим пузырём окно. – Будто и нет ничего за ним.

– Это не туман, Антон, – хрипло проговорил отец, Прокопий, коренастый и седой, как старый ковыль. – Это дым. От мира горит. И ветер к нам несёт.

В ту же секунду снаружи, разрывая тишину, заржали кони. Множество коней. Послышались грубые окрики, бряцанье железа.

Дверь в избу не постучали – её резко распахнули. На пороге стояли двое в серых шинелях, с винтовками наперевес. За их спинами Антоха увидел силуэты всадников.

– Хозяин! На постой!

Вслед за солдатами вошёл офицер. Невысокий, строеный, в отутюженной гимнастёрке, с аккуратными усиками. Капитан Белов.

– Успокойтесь, – сказал он ровным, бархатистым голосом. – Мы – армия Верховного Правителя России, адмирала Колчака. Восстанавливаем порядок.

Его взгляд, холодный, как сталь клинка, задержался на Антохе.

– Мужик крепкий. Твой? – кивнул он Прокопию.

– Сын, – глухо отозвался отец.

– Стране нужны такие. Порядок наводить. От красной чумы очищать. Завтра выступаем. Будет с нами.

Это не был вопрос. Это был приговор.

Весь день в Заозёрной стоял гул. Антоха, приставленный к офицерским лошадям, видел, как капитан Белов говорил с деревенскими. Говорил красиво. О России-матушке, о вере, о том, как красные церкви жгут, мужиков в коммуны сгоняют. Говорил о Законе и Порядке.

Антоха слушал, и в его душе, простой и прямой, как сосновый ствол, что-то отзывалось. В его мире правда была одна: не укради, не убий, защити своих. А здесь говорили, что есть те, кто эту правду попрал.

Вечером капитан вызвал его к себе.

– Садись, Антон. Не бойся. Вижу в тебе не холопа. Вижу свободного человека. Землю свою любишь?

– Люблю, – честно сказал Антоха.

– Вот и надо её защитить. Чтобы твои дети на ней жили спокойно. Мы даём землю тем, кто на ней работает. Это и есть наша правда. Простая. Мужицкая.

И в этот момент Антоха поверил. Не в адмирала, а в образ: он, защитник, с винтовкой на плече, стоит на границе своего мира и не пускает в него хаос.

– Я пойду, – тихо, но твёрдо сказал он.

Утром его провожала вся семья у калитки. Мать, заплаканная, сунула ему в руку краюху хлеба да образок Николая Угодника, зашитый в тряпицу. Отец молча смотрел тяжёлым, каменным взглядом. Только в последний момент, когда Антоха уже взялся за стремя, отец крепко, до хруста в костяшках, сжал его руку.

– Смотри, сынок… – голос его сорвался на хрип. – Правду… её с обеих сторон говорят. Ты свою носи. Внутри. Чтобы не замарали.

Колонна тронулась. Антоха, в неловкой, чужой шинели, шёл в строю, не оборачиваясь. Он не видел, как Прокопий, когда последний всадник скрылся за поворотом, медленно опустился на лавку у ворот, положил седую голову на натруженные ладони и заплакал беззвучно, по-стариковски. Плакал о том, что его сына, его большого, доброго работника, только что аккуратно, красивыми словами, украли.

Дорога на восток была грязной, бесконечной и холодной. Антоха быстро понял, что правда капитана Белова имеет изнанку. Правда – это когда за «нежелание поддерживать порядок» выпороли на глазах у всех старого деда Фаддея. Правда – это когда его однополчане в первой же брошенной деревушке набили торбы «реквизированным» добром.

Он молчал. Винтовка на плече становилась всё тяжелее. Он цеплялся за уважительный взгляд капитана, как за последнее доказательство, что не ошибся.

А по ночам ему снилась тайга за деревней. Тихая, цельная, немая. И туман, который в то утро он принял за дым горящего мира. Теперь он понимал: это было предупреждение. О дыме, который скоро пойдёт из его собственной винтовки. И о мире в его душе, который уже начал медленно и необратимо гореть.