Читать книгу Он за мной - Группа авторов - Страница 3

Я очнулась в больнице от резкого, непривычного ощущения тишины. Не той тяжёлой, тревожной тишины, к которой привыкла дома, между криками и грохотом бутылок, а другой – мягкой, приглушённой, наполненной шёпотом голосов где – то в коридоре и редким звоном посуды. В палате стояли три кровати, помимо меня, были еще две девочки. Они тихо играли: у одной в руках была кукла в ярком платье, у другой – пластиковый зайчик и маленькая машинка. Они раскладывали игрушки на одеяле, что – то обсуждали вполголоса и иногда улыбались. Мне было странно и немного больно наблюдать за этим – у меня никогда не было таких игрушек, да и вообще никаких.

Через какое то время дверь палаты приоткрылась, и к одной из девочек вошла женщина – её мама. Она была такая красивая и аккуратная: тёмные волосы собраны в пучок, чистое пальто, на шее шарф, от неё пахло чем – то тёплым и домашним – мылом и мандаринами. Мама села на край кровати, нежно провела ладонью по волосам своей дочери, поправила подушку и достала из пакета несколько мандаринок. Одну она начала медленно чистить: тонкая оранжевая кожура спиралью свивалась в её пальцах, в воздухе сразу потянуло сладким цитрусовым ароматом. Потом, улыбаясь, она поднесла дольки к губам дочери, что – то шутливо говоря, а девочка смеялась и кушала мандарин.

Глаза защипало. Я резко отвернулась к стене, уставившись в белую, слегка потрескавшуюся краску, чтобы не видеть эту картину. Моя мама никогда так обо мне не заботилась. Никогда не гладила по волосам, не сидела у кровати, не чистила фрукты, не приносила вкусности. В груди тяжело кольнуло: я снова ясно ощутила, что я – лишний ребёнок, никому не нужный. До меня нет дела ни дома, ни здесь.

Стараясь не думать о плохом, я сжала кулаки и торопливо стёрла слёзы костяшками пальцев, но они, словно назло, всё равно катились по щекам одна за другой – горячие, обидные. Я прикусила губу, чтобы не всхлипнуть вслух, и старалась дышать ровно. В этот момент кто – то осторожно провёл ладонью по моим волосам – мягко, аккуратно, как гладят маленьких детей, когда хотят успокоить.

Я удивлённо повернула голову.

Рядом со мной стояла та самая мама девочки, которую минуту назад кормила мандаринами. В её руке был маленький очищенный мандарин – ровный, круглый, оранжевый, разделённый на аккуратные дольки. Она протянула его мне, наклонившись чуть ближе, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. Я почувствовала, как во рту мгновенно набралось слюны от одного только запаха – сладкого, свежего, почти сказочного для меня.

– Не бойся, бери, ешь, – мягко сказала она. – Я всем почистила. Вы такие маленькие, но уже такие самостоятельные. Вас тут трое, вам вместе не будет так страшно. Я буду часто приходить и приносить разные сладости.

Я не сразу осмелилась протянуть руку. Казалось, что если я возьму этот мандарин, он рассыплется или исчезнет, как сон. В этот момент девочка, та, чья мама стояла у моей у кровати, вдруг сказала:

– Мама, у этой девочки нет родителей. К ней никто не придёт. Можно я с ней буду делиться?

Женщина посмотрела на меня внимательнее. В её глазах мелькнула боль. Влага блеснула в уголках глаз. Она ещё раз погладила меня по волосам – чуть дольше, чем в первый раз, будто пытаясь через прикосновение передать то тепло, которого мне не хватало.

– Как тебя зовут, дитя? – спросила она негромко.

Я растерялась. Никто никогда не называл меня «дитя» – разве что соседка, которая иногда подкармливала меня оставшейся едой и ворчала, что я слишком худая. Я немного помолчала, собираясь с духом, и сама удивилась, насколько чужим и тихим прозвучал мой голос:

– Меня зовут Света, – выдохнула я, чувствуя, как имя, которое я привыкла слышать только в окриках и ругани, вдруг прозвучало по-другому – мягко, почти бережно.

– Света… красивое имя. Не плачь, Света. Жизнь нам нелегко даётся, но знай: всё пройдёт, уйдут невзгоды, и обретёшь ты своё тихое счастье.Женщина тихо сказала, будто боясь спугнуть что – то хрупкое внутри меня:

Эти простые слова, заставили моё маленькое сердце дрогнуть и вдруг забиться по – другому – не от страха, как обычно, а от осторожной надежды. Будто в груди зажёгся крошечный огонёк, который до этого кто – то упрямо гасил годами темноты и криков. Я вслушивалась в каждое слово, бережно складывая их где- то глубоко внутри, как самый драгоценный секрет: «уже было плохо – значит, может стать хорошо».

Мы быстро подружились. Девочки, с которыми я делила палату, оказались удивительно весёлыми и добрыми. Они пододвигали ко мне свои сокровища – кукол, машинки, выцветшие книжки – и никогда не делали вид, что это «их, а не моё». Вместе мы придумывали истории, устраивали «чайные» с куклами, смеялись над глупыми рисунками. К ним регулярно приходили мамы и папы – с фруктами, соками, сладостями, мягкими игрушками. Иногда заглядывали бабушки – с вязанными носочками, пирожками и терпеливыми сказками. И самое удивительное: все они, незнакомые взрослые, не проходили мимо меня, не делали вид, что я – пустое место. То конфетку сунут в руку, то погладят по голове, то спросят: «Как ты, солнышко?» Это было так непривычно, что сначала я даже не верила, что всё это по – настоящему, а не просто чья – то ошибка.

Прошло четыре дня. В палату, чуть слышно шаркая по полу, вошла пожилая женщина. На ней была аккуратная вязаная шапочка, старенькое, но чистое пальто и поношенные, немного раздутые сапоги. Лицо морщинистое, усталое, но глаза – тёплые, внимательные. В руках она бережно прижимала к груди небольшой пакетик, как будто там лежало что- то очень ценное. Не знаю почему, но в ту же секунду я всем существом почувствовала: она пришла именно ко мне. Видимо, бабушка тоже сразу поняла, кто есть кто: не раздумывая, она пошла прямо к моей кровати, не оглядываясь по сторонам.

– Светочка, здравствуй, – её голос был хрупким, но в нём звучала такая любовь и вина, что у меня перехватило дыхание. – Я твоя бабушка. Прости, что не могла раньше к тебе прийти. Твоих родителей больше нет… мне сообщили слишком поздно. Я собираю документы и после больницы заберу тебя к себе.

Слова будто поплыли перед глазами, распались на кусочки: «твоя бабушка»… «родителей больше нет»… «заберу к себе». Всё происходящее казалось сном – слишком светлым и невозможным, чтобы быть правдой. Я прислушивалась к себе, пытаясь найти внутри боль о родителях, слёзы, тоску, но не находила ничего, кроме странного, почти стыдного облегчения. Не было больше бутылок, криков, страха ночей. Вместо этого – ощущение, будто с меня сняли ржавые цепи, к которым я давно привыкла и уже не замечала, как они ранят кожу.

Вспомнились слова Всеволода – о том, что скоро моя жизнь изменится. Он был прав: в этот момент где -то там, далеко, старая жизнь окончательно обвалилась, как сгнившая стена, а за ней показался узкий, но настоящий проход в другое будущее. С бабушкой я никогда раньше не встречалась, не знала даже, что она существует. В тех редких разговорах, что слышала от родителей, слова «бабушка», «родня», «семья» никогда не звучали. И всё же сейчас, глядя на эту маленькую, усталую женщину с тёплыми глазами и крепко сжатым в руках пакетом, я чувствовала лишь одно: как же хорошо, что она есть. Что у меня вообще кто – то есть. Что я больше не пустое место в чьей- то пьяной жизни, а внучка – настоящая, живая, нужная.