Читать книгу Теплая стена - Группа авторов - Страница 3

Для Алисы тишина не была отсутствием звука. Она была материей. Плотной, слоистой, словно войлок. Одни слои поглощают шум, другие – преломляли, третьи – усиливали до боли. Дом на Петроградской был мастерской по производству особой, выдержанной тишины. Не мертвой, а насыщенной.

Ее комната была бывшей детской. Иногда ей казалось, что она до сих пор слышит слабый, далекий смех, вплетенный в скрип паркета. Не призрак, а звуковой шов, место, где прошлое плохо сшито с настоящим.

Но был и другой звук. Не из прошлого, а из структуры. Она называла его «Сердцебиение Двери».

Он начинался не как стук, а как изменение давления. Воздух в коридоре густел, становился вязким, как сироп. Потом появлялся звук – низкий, пульсирующий гул, исходящий не из одной точки, а сразу со всех сторон определенного участка стены. Там, где по всем законам логики должен был быть простенок между её комнатой и кладовкой Виктора.

Кирилл со своими датчиками ловил «стук». Алиса слышала предвестие. Звук перед звуком. Шум, который издают кирпичи, когда вспоминают, что они – песок. Шепот раствора, тоскующего по текучести.

Сегодня «Сердцебиение» началось на рассвете, одновременно с пиками на осциллографе у соседа. Алиса лежала, не двигаясь, вслушиваясь. Она научилась разворачивать этот гул в сознании, как клубок. Внутри него были:

Скрип – сухой, нервный. (Старая древесина балки, терпящая непосильную тяжесть).

Шорох – быстрый, панический. (Мышь? Нет. Словно кто-то проводит ладонью по штукатурке в поисках щели).

Приглушенный удар – мягкий, но отчаянный. (Не кулаком о дверь. Телом о преграду. Без надежды, просто потому, что иначе нельзя).

Она встала и вышла в коридор. Синий полумрак. Холодный линолеум под босыми ногами. Она подошла к месту, где гудело. Приложила не ладонь, как Кирилл, а лоб. Лоб был чувствительнее. Кости черепа – лучший резонатор.

И тогда она увидела. Не глазами. Перед внутренним взором проступил образ, рождённый чистой звуковой галлюцинацией:

Узкая щель. Темнота. Чье-то прерывистое дыхание, от которого стынет воздух. И чувство – не её, чужое, вплавленное в самый звук – чувство слепого, животного УЖАСА, смешанного с яростной, безумной НАДЕЖДОЙ.

Алиса отшатнулась, прислонившись к противоположной стене. Дыхание сбилось. Это было не эхо. Эхо – безлично. Это была эмоциональная копия. Чистая паника, оставшаяся в стене, как отпечаток ладони на раскаленном железе.

Из своей комнаты вышел Леонид Яковлевич. В застигнутом врасплох свете коридорной лампочки он выглядел не стариком, а древним, высушенным духом самого дома.

– Опять слушаешь? – спросил он хрипло. Не осудительно. С интересом архивариуса.

– Оно… сегодня сильнее, – выдохнула Алиса.

– Естественно, – кашлянул он. – Перед смертью всё живое дает последнюю вспышку. Дом – не исключение. Он не хочет, чтобы его забыли. Поэтому показывает нам самое важное.

– А что он показывает?

Леонид Яковлевич посмотрел на стену долгим, изучающим взглядом.

– То, что мы не успели разобрать по полочкам. Хаос. Боль. Всё, что не поддаётся каталогизации. Вам, молодым, интересно. Мне – тяжело. Мой каталог не для этого.

Он потянулся к выключателю, но Алиса остановила его:

– Вы… вы что-нибудь знаете про эту стену? Про то, что могло здесь быть?

Старик замер. Его взгляд стал остекленевшим, направленным внутрь.

– В пятьдесят каком-то году, – начал он медленно, – здесь была не кладовка. Была комната. Маленькая. Там жила женщина с ребёнком. Мальчиком. Тихие были. Потом… их не стало. Комнату присоединили к соседней. Стену передвинули. Но иногда… – он махнул рукой, – иногда старые планы дают о себе знать. Как шрам, который ноет к непогоде.

Он щелкнул выключателем и ушёл на кухню, оставив Алису в темноте, теперь уже наполненной не просто звуком, а историей.

Она медленно провела рукой по холодной штукатурке. Теперь она знала. Это не «дверь-призрак». Это шрам. Шрам от комнаты, которую стерли. Шрам от страха, который не испарился.

И она, с ее обостренным слухом, была не охотником за тайнами, как Кирилл. Она была свидетелем на суде, который никогда не состоится. Ей оставалось только слушать, как стены повторяют последний крик, застрявший в их толще.

Она вернулась в комнату, села на кровать и взяла старый блокнот с детскими наклейками. На чистой странице написала:

«Не дверь. Шрам. В нём живёт чей-то старый ужас. Он стучит не чтобы выйти. Он стучит, потому что забыл, как перестать».

Внизу, уже другим, более твердым почерком, добавила:

«Спросить Кирилла. Его машины могут это услышать. Могут это доказать. А тогда… может быть, мы сможем это остановить?»

На кухне зазвенел чайник Леонида Яковлевича. Обычный, живой звук. Но для Алисы он теперь тонул в том низком, пульсирующем гуле, который шёл из стены. Из шрама. Из прошлого, которое отказывалось быть прошлым.

День только начинался, а дом уже предъявлял свой первый, неопровержимый документ. Документ, написанный не чернилами, а вибрацией отчаяния.