Читать книгу Теплая стена - Группа авторов - Страница 4

Коридор в это время суток был длинной шкатулкой из света и тени. Солнце, уже низкое и тяжелое, пробивалось сквозь пыльное окно на лестничной площадке, разрезая полумрак жёстким жёлтым лучом. В нем кружились мириады пылинок – невесомая вселенная, возмущенная их шагами. Воздух пах старым деревом, пылью и едва уловимым – электрической статикой, которую Кирилл научился различать за неделю жизни с приборами.

Он вышел не случайно. Он вышел по расчёту. Событие, названное им в протоколе «Пульс-Альфа», имело период в 23 часа 18 минут. Следующий всплеск ожидался между 16:05 и 16:25. За полчаса до этого он разместил три дополнительных датчика: один на полу, прямо под тем местом, где Алиса вчера прикладывала лоб, второй – на потолке, третий – на противоположной стене, чтобы поймать отраженную волну. Провода, как тонкие чёрные корни, тянулись к ноутбуку, поставленному на табуретку.

Сам Кирилл стоял, прислонившись к косяку своей двери, и смотрел на стену. Он не пытался почувствовать ее. Он изучал: микро трещины в штукатурке, образующие карту неведомого материка; линию, где обои отвалились, обнажив слой старой газеты 1972 года; тёмное пятно сырости у самого пола, похожее на профиль птицы. Каждая деталь была точкой данных. Но сегодня он ждал не данных. Он ждал свидетельства.

Дверь напротив открылась беззвучно. Алиса появилась в проеме, затененная. Она была босиком, в просторном сером свитере, из рукавов которого торчали тонкие, почти прозрачные пальцы. В руках – тот самый потрепанный блокнот с потускневшей наклейкой пони. Их взгляды встретились на секунду. В её – не испуг, а настороженное ожидание, будто она знала, что он будет здесь. В его – холодная, но не враждебная концентрация.

– Если приложите ладонь сюда, – сказал он тихо, не как приказ, а как предложение к эксперименту, и указал на точку на стене, чуть выше уровня сердца, – опишите. Не «страшно» и «жутко». Опишите как звучит. Частоту. Тембр. Последовательность.

Алиса не удивилась. Она кивнула, сделала два шага по холодному линолеуму и остановилась в полуметре от стены. Закрыла глаза на мгновение, будто настраивая внутренний камертон. Потом плавно подняла руку и прижала ладонь к штукатурке. Кончики ее пальцев побелели от нажима.

Кирилл перевел взгляд на экран ноутбука. Зелёная линия была пока ровной, лишь слегка дышала на уровне фонового шума.

– Сначала не звук, – прошептала Алиса, её голос был низким, монотонным, голосом сомнамбулы. – Сначала… давление. Воздух густеет. Становится вязким. Как сироп. Ты дышишь, а он в лёгкие не идёт.

На экране линия дрогнула. Появился первый, крошечный зубец.

– Потом… гул. Низкий. Идет не из точки. Отовсюду. Изнутри стены. Из пола. Он… вибрирует в костях.

Зубец вырос. Амплитуда поползла вверх. Кирилл включил запись звука через чувствительный микрофон датчика. В наушниках, один из которых он снял и прижал к уху, зашипело, а потом прорвался тот самый низкочастотный гул, похожий на отдаленный грохот поезда в тоннеле.

– Теперь… три удара, – голос Алисы стал чётче, но в нём появилось напряжение. – Первый… глухой. Как тело. Мягкое, тяжелое. Ударяется о дверь. Не бьёт – падает.

На графике – резкий, высокий пик. Звук в наушниках – глухой, пластичный бух.

– Второй… с эхом. Твёрже. Кулак? Нет… костяшками. По дереву. Отрывисто. Зло.

Второй пик, чуть короче, с небольшим «хвостом» резонанса. В наушниках – сухой, короткий стук.

– Третий… – она задержала дыхание. – Третий не удар. Это… падение. Маленького, металлического. Ключ? Монета? Падает и катится. Звенит… и затихает.

Третий пик – не один, а серия быстрых затухающих колебаний. В наушниках – тонкий, вибрирующий звон, растворяющийся в шипении.

И тишина. Линия на экране поползла вниз, к базовому уровню. Гул в наушниках стих.

Алиса отняла ладонь, будто обожглась. Она дышала чуть чаще обычного. Кирилл выдохнул, которого сам не замечал. Он повернул ноутбук к ней, показывая график с тремя аккуратными, точно расставленными пиками.

– Вот ваши три удара, – сказал он. – Но смотрите. Между вторым и третьим – пауза. Ноль целых семь десятых секунды. Почему? Что происходит в эту паузу?

Алиса смотрела на график, как на рентгеновский снимок собственной галлюцинации. Её глаза расширились.

– В паузу… – она медленно перевела взгляд на стену, – в паузу – слушают. Кто-то с этой стороны… затаив дыхание, слушает, был ли ответ с той стороны.

Её слова повисли в тихом, пыльном воздухе коридора. Кирилл молчал, обрабатывая информацию. Это была не просто метафора. Это была гипотеза о сценарии. Машина зафиксировала физическое явление. Она дала ему интерпретацию, вложила в него намерение. Это было важнее любых пиков.

– Садитесь, – наконец сказал он, кивнув на подоконник под лестничным окном. – Нужно сверить данные.

Они сидели бок о бок на широком, холодном подоконнике, разделённые открытым ноутбуком. Луч солнца падал между ними, освещая клавиатуру и краешек блокнота Алисы. Кирилл листал графики, показывал карты тепловых аномалий, говорил о модуляциях, о возможных источниках вибрации – от грунтовых вод до инфразвуковых колебаний от далёкой стройки. Его речь была быстрой, насыщенной терминами, но не для того чтобы блеснуть, а потому что так работал его ум – через классификацию и анализ.

Алиса слушала, изредка кивая. Потом осторожно протянула ему свой блокнот, открытый на свежей записи.

– Это… что я записала вчера. И сегодня утром.

Кирилл взял блокнот. Бумага была тонкой, шершавой, почерк – меняющимся: то детски-округлым, то угловатым, нервным. Он читал:

«23.11. 04:17. Стена „вздохнула“. Не как живое. Как меха гармошки, когда ее сжимают в темноте. Потом три удара. Я вижу (нет, не вижу, знаю):

1. Тело, прижатое к двери в последнем усилии. Не чтобы выбить – чтобы ощутить хоть какую-то связь с внешним миром. Отчаяние тяжелое, мокрое.

2. Кулак. Не ярости. Бессилия. Короткий, сухой удар костяшками. Проверка: „Я ещё здесь? Издаю ли я звук?“

3. Падение ключа. Он выскользнул из онемевших пальцев. Звон – это не звук надежды. Это звук конца. Потому что за дверью – тишина. Никто не придёт на этот звон».

Он перечитал. Поднял глаза на Алису.

– Вы описываете не просто ощущения. Вы описываете событие. С субъектом, объектом, эмоциональной дугой. Вы видите сцену.

– Я не вижу глазами, – поправила она, сжимая руки на коленях. – Я… чувствую кожей. Всей поверхностью. Как если бы моя кожа стала мембраной микрофона, а стена – динамиком, который транслирует не звук, а… пакет ощущений. Сжатый, спрессованный пакет ужаса.

Кирилл отложил блокнот, открыл на ноутбуке файл с синхронизированными записями. Вывел на экран две временные шкалы: сверху – график с пиками за последние двое суток, снизу – её пометки из блокнота, введённые в виде текстовых маркеров. Он увеличил масштаб.

– Смотрите. Вы фиксируете «вздох», «предчувствие» за две-три минуты до того, как мои датчики регистрируют первый заметный всплеск. Ваш организм улавливает предвестники. Фазу нарастания, которая для приборов пока ниже порога шума. А вот здесь… – он ткнул пальцем в экран, – после третьего удара, по вашим записям, есть «долгая, густая тишина, которая давит на виски». И здесь, на графике, – не тишина. Здесь низкочастотный фон, который держится ещё минут пять. Не слышимый ухом, но регистрируемый. Это остаточный стресс материала. Эхо, впавшее в неслышимый диапазон.

Алиса смотрела на две параллельные реальности на экране: его – цифровую, обезличенную; свою – чувственную, наполненную болью. И они совпадали. Точка в точку.

– Значит… я не схожу с ума? – спросила она так тихо, что это было почти движением губ.

– Нет, – ответил Кирилл с той же безжалостной, учёной прямотой. – Вы – сверхчувствительный биодатчик. Ваша нервная система, по неизвестным причинам, настроена на восприятие слабых физических полей или вибраций, которые обычный человек не замечает. А мои приборы… – он постучал по крышке ноутбука, – они лишь подтверждают, что то, что вы воспринимаете, объективно существует. Вы слышите шёпот дома. Я только записываю его крик.

В этот момент они перестали быть соседями. Они стали исследователями. Два разных ключа к одной запертой двери.

– Что будем делать? – спросила Алиса, и в её голосе впервые прозвучала не растерянность, а решимость.

Кирилл закрыл ноутбук, откинулся на холодное стекло окна.

– План из трёх пунктов. Первый: создаем синхронную карту. Вы ведете дневник ощущений с точностью до минуты. Я ставлю датчики на непрерывную запись. Ищем закономерности. Зависит ли активность от времени суток, фазы луны, атмосферного давления, геомагнитных бурь. Всё, что может быть модулятором.

– Второй?

– Второй – проверяем гипотезу Леонида Яковлевича. Про комнату, женщину, ребёнка. Нужны факты. Архивные планы дома. Может, старые домовые книги. Если это «шрам» от замурованной комнаты, нужно понять ее точные границы. И что там произошло.

– А третий?

Кирилл помедлил. Его взгляд стал острым, почти хищным.

– Третий – ищем точку входа. Если стена хранит запись… её можно не только прослушать. Ее, теоретически, можно усилить. Или даже… спроецировать. Представьте, если мы можем визуализировать вибрацию. Увидеть стоячую волну в пыли, на воде. Увидеть форму этого «крика».

Алиса побледнела.

– А если мы его усилим… мы его выпустим? То, что там заперто?

– Не выпустим, – поправил Кирилл. – Мы его услышим полностью. Поймем, что оно хочет. Может, ему просто нужно, чтобы его услышали. Как вы сказали – за дверью была тишина. Никто не пришёл на звон. Может, теперь придут.

В его голосе не было сострадания. Была жажда познания. Но для Алисы и это было лучше равнодушия.

– Я боюсь, – призналась она. – Это не просто память. Это боль. Живая. И если мы её откроем… она может нас заразить. Или… мы не сможем потом закрыть.

– Риск есть, – согласился Кирилл. – Но альтернатива – оставить её там, в стене, навсегда. А через неделю сюда придут экскаваторы и сотрут и стену, и боль, и память в порошок. Что этичнее?

Он задал вопрос не как философ, а как инженер, взвешивающий варианты решения задачи. Алиса не знала ответа. Она лишь чувствовала тяжесть ответственности, которая теперь легла на них обоих.

Они молча сидели ещё несколько минут, пока луч солнца не пополз вверх по стене, растворяясь в сумерках. Потом разошлись по своим комнатам, не сказав больше ни слова. Договор был заключён без рукопожатий.

Вернувшись к своему столу, Кирилл создал новую папку на компьютере. Назвал её: «Эксперимент №2: Свидетельство Б. Совместный протокол. Субъект Алиса. Объект: Шрам (коридор, секция 4-Б)». И начал вносить первые данные, сопоставляя временные коды её блокнота с показаниями датчиков.

В своей комнате Алиса села на кровать, прижала блокнот к груди и смотрела в темнеющее окно. Потом открыла его на чистой странице и написала, выводя каждую букву:

«Сегодня я узнала, что моё безумие имеет график. Его можно измерить в герцах и децибелах. Человек по имени Кирилл говорит с домом на языке машин, а я – на языке кожи. Мы услышали одно и то же. Он думает, что мы расшифровываем послание. Я знаю, что мы держим за руку того, кто кричит в бетоне. Если отпустим – он останется один в темноте. Если не отпустим – он заберется к нам в головы и останется там навсегда. Но выбора нет. Потому что экскаваторы не разбирают крики на частоты. Они просто перемалывают их в щебень. Мы должны успеть. Даже если это убьёт нас. Особенно – если это убьёт нас».

Она закрыла блокнот. В коридоре было тихо. Но тишина эта была уже иной – насыщенной, заряженной общим решением. И где-то в толще стены, за слоями штукатурки, кирпича и старой боли, будто в ответ на их молчаливый договор, что-то слабо, едва уловимо вздохнуло. Не гул, не стук. Просто смещение воздуха. Как если бы невидимый слушатель по ту сторону, наконец-то услышав шаги снаружи, отодвинулся от двери, готовясь к долгожданной встрече.

Третий слой реальности – слой их союза – был наложен. Игра началась.