Читать книгу Рождественский билет - Группа авторов - Страница 2

Снег падал за окном тихо и неспешно, словно боялся нарушить хрупкое спокойствие декабрьского вечера. Эрика стояла на кухне, наблюдая, как белые хлопья тают на темном стекле. В руке она держала кружку с уже остывшим чаем. Аромат бергамота висел в воздухе, смешиваясь с запахом воска от свечи, которую Марк зажег, едва переступив порог.

– Ты даже гирлянду не повесила, – сказал он, входя в кухню и поправляя манжет рубашки. – Улицы сверкают, а у нас тут… монастырская келья.

Он сказал это без упрека, лишь с легкой долей недоумения. Марк всегда предпочитал порядок, поэтому отсутствие праздничных украшений казалось ему досадным упущением.

– Мне и так хорошо, – ответила Эрика, отворачиваясь от окна. – Тишина. Тепло. Не надо никуда спешить.

Он подошел и обнял ее за плечи, притянув к себе. Запах его древесного парфюма был знакомым и безопасным, как стены этой квартиры, которую они снимали уже второй год.

– Я думал, может, рвануть на недельку в Альпы, – произнес он, и губы коснулись ее виска. – Снег, камин, шампанское. Развеяться. Ты так много работаешь, учишься… Заслужила.

Слово «развеяться» неловко повисло между ними. Оно было таким же легким и воздушным, каким Марк, вероятно, его и задумывал, но для Эрики оно обернулось холодным комом в самой глубине желудка.

Рождество. Альпы. Идеальная открытка с заснеженными пиками, искрящимся на солнце склоном и двумя силуэтами у камина. Марк видел именно эту картинку. Он предлагал ей глянец, отлаженный восторг, безупречный отдых от самой себя.

А у нее перед внутренним взором, словно на старых, затертых кинопленках, замелькала другая вереница событий. Не пейзажи, а даты. Жестокие, отмеченные в календаре ее памяти жирным черным крестом. Каждое 25 декабря.

Пятнадцать лет. Лед на тротуаре, припорошенный первым снежком, такой обманчиво невинный. Нелепый пах, отчаянный взмах руками, хруст, от которого внутри все обрывается и становится тихо-тихо. Потом – гипс, тупая, ноющая боль, запах больницы вместо мандаринов и елки, и мамин голос, старающийся подбодрить: «Ничего, дочка, в следующем году наверстаем!»

Восемнадцать. Первая серьезная подработка, первая собственная, честно накопленная сумма на подарки родным. Крошечная бархатная сумочка, купленная специально для этого вечера. Толчея на рождественском базаре, восторг, предвкушение. А потом – легкий, почти неощутимый толчок в спину, мелькнувшая тень, и… пустота. Глухая, унизительная пустота на месте замши и кошелька. Чувство не столько злости, сколько полной беззащитности перед лицом праздника, который у всех остальных был таким ярким.

Двадцать один. Первая зимняя сессия в университете, вымотанность до предела. Мысль: «Просто нужно дотянуть до праздников, и тогда…». А «тогда» обернулось температурой под сорок, дикой ломотой в костях и полной изоляцией в съемной комнатке, пока за стеной слышались смех и музыка соседей. Она лежала, глядя на потрескавшуюся штукатурку на потолке, и думала, что, кажется, понимает древних – они ведь тоже придумали праздник света в самую темную пору года, просто чтобы было ради чего терпеть эту тьму.

Со временем она выработала иммунитет. Не к вирусам – от гриппа она прививалась исправно. Иммунитет к самой надежде. К этому сладкому предвкушению чуда, которое, как оказалось, было лишь яркой упаковкой для разочарования. Она научилась относиться к Рождеству как к сложной, но неизбежной дате в календаре, вроде дня уплаты налогов. Его нужно просто пережить. Без ожиданий и без суеты.

Чудеса были для других – для тех, кому везло, у кого не ломались кости, не воровали кошельки, не поднималась температура ровно в полночь. Она же просто отсиживалась в своей раковине, пережидая этот шумный, опасный для нее сезон, когда сама вселенная, казалось, играла с ней в злые шутки. И предложение Марка «развеяться» было не спасением, а приглашением выйти на арену, где она уже слишком много раз падала.

– Я не люблю суеты, Марк, ты же знаешь, – сказала она тихо, высвобождаясь из его объятий, чтобы долить в чайник воды. – Давай лучше дома. Пригласим Софию с Дэном, может, кого-то еще… Поужинаем, посмотрим кино…

Он вздохнул, но кивнул в знак одобрения. Он всегда в конце концов кивал. Их отношения строились на этом разумном компромиссе, на умении уступать в мелочах, чтобы сохранить главное – устойчивость, комфорт и предсказуемость. Иногда ей казалось, что они живут в прекрасно отлаженном механизме, где каждый винтик на своем месте. Тишина в этом механизме изредка становилась слишком громкой.

– Как скажешь, – согласился он. – Дома так дома. Как и предыдущие два года… Я закажу у Габриэля того самого гуся с яблоками, ты же его обожаешь.

Он улыбнулся, и Эрика почувствовала прилив нежности, смешанной с чувством вины. Он старался. Он был хорошим человеком, надежным, как швейцарские часы. Почему же тогда где-то на дне души шевелилось это странное, неопределенное чувство – тихая уверенность, что она слушает далекую музыку, которую он не слышит.

Через час, когда Марк углубился в рабочие отчеты, а в квартире воцарилась привычная тишина, зазвонил телефон. София. Ее голос в трубке был как глоток шампанского – игристый, немедленно наполняющий пространство.

– Итак, мисс Гринч, – начала она без предисловий. – Каков план спасения от праздничной депрессии в этом году?

Эрика прижала трубку к уху, устроившись на подоконнике в гостиной.

– Марк хотел в Альпы. Я предложила остаться. Будем есть гуся и делать вид, что не слышим рождественских гимнов из каждого утюга.

– Гусь – это серьезно, – оценила София. – А насчет гимнов… Знаешь, можно включить что-то свое. Например, The Clash. На полную громкость.

Они засмеялись. Потом пауза стала немного затянутой.

– А если серьезно? – спросила София, понизив голос. – С Марком все в порядке?

– Все прекрасно, – слишком быстро ответила Эрика. И, помедлив, добавила, глядя на темный квадрат окна, в котором отражалась ее собственная тень. – Просто… Ты когда-нибудь задумывалась, Софи, что такое любовь без… безумия? Без этого чувства, что земля уходит из-под ног?

– Ты имеешь в виду любовь без истерик, скандалов и неопределенности? – уточнила подруга. – Звучит как превосходный план, дорогая. Безумие переоценено. Оно хорошо в книгах, а в жизни от него только устаешь.

– Да, наверное, – прошептала Эрика. Но мысль ее упрямо цеплялась за другое. За воспоминание о чувстве, которое не было спокойным. Оно было как первый снег – неожиданным, обещающим целый мир чудес. И таким же хрупким, способным растаять, не оставив ничего, кроме сырости и пустоты.

– Эрика, ты там?

– Я здесь. Просто задумалась. Спасибо, Соф.

– Всегда пожалуйста. И слушай, если этот гусь окажется недостаточно безумным, у меня есть номер отличного психолога.

Они попрощались. Эрика опустила телефон на колени. В квартире было тихо. Марк в кабинете печатал что-то на клавиатуре. За окном снег продолжал падать, застилая город мягким покрывалом. Она закрыла глаза.

И тогда, сквозь шум современного вечера, до нее донесся отголосок другого снегопада. Давнего. Детского.

***

Тот снег был другим – крупным, липким, идеальным для снежков и крепостей. Двенадцатилетняя Эрика, укутанная в розовую пуховую куртку, похожую на кочан капусты, деловито утрамбовывала ладонями стену. Ее щеки горели, дыхание превращалось в белые облачка.

– Здесь нужно выше! – командовал Том, его рыжие волосы торчали из-под шапки ушанки, как огненные язычки. – Иначе они прорвут оборону!

«Они» – это были воображаемые враги, целая армия снежных троллей. Том всегда придумывал такие истории. Он мог превратить обычную лужу в океан, а старый дуб на окраине парка – в башню заколдованного замка. Для Эрики мир с Томом был больше, ярче, насыщеннее обычного. В нем было место чуду.

– Держи! – Он протянул ей что-то, зажатое в варежке.

Это было ожерелье – грубовато нанизанные на прочную нить засушенные ягоды рябины, словно капли крови, и маленькая, идеально симметричная сосновая шишка посередине.

– Это амулет, – серьезно сказал он. – Защищает от троллей. И от всего плохого вообще.

Она приняла подарок, ощутив под слоем ткани шершавую поверхность шишки.

Сердце ее колотилось не от игры, а от чего-то иного, важного и пока неизвестного ей.

– А завтра, – прошептал Том, и его глаза цвета мокрой хвои в этот момент заблестели, – завтра, когда будут дарить настоящие подарки… я тебе кое-что еще приготовил. Встретимся здесь, у крепости, в десять. Договорились?

– Договорились, – кивнула она.

Утром, едва открыв глаза, она подбежала к окну. Снег лежал ровным, нетронутым полотном. На душе пело. Она надела лучшее платье, повязала на шею нитку с шишкой и ягодами, затем накинула курточку и выскользнула из дома раньше родителей.

На крыльце, под слоем пушистого инея, лежал неровный камень. Что-то белело под ним. Простой конверт без марки. На нем крупно было написано: «ЭРИКЕ».

Пальцы в тонких перчатках плохо слушались, когда она разрывала бумагу. Внутри – листок, вырванный из блокнота для рисования. Знакомый, корявый, любимый почерк.

«Эрика, меня внезапно забирают.

Сказали – срочно. Прости.

Я тебя никогда не забуду. Том».

Три строчки. Мир, который еще секунду назад был полон света и обещаний, рухнул, не оставив даже эха. Она не кричала. Девочка просто стояла, сжимая в руке бумажку, пока буквы не поплыли перед глазами от навернувшихся слез. Потом развернулась и побежала домой, в безопасность, к родителям, захлебываясь тихими, бессмысленными рыданиями. Амулет из шишки и ягод безжалостно врезался ей в кожу под платьем.

В тот день пахло мандаринами и еловыми ветками. В тот день должно было наступить Рождество. Но для Эрики оно так и не пришло. Его место навсегда заняла тихая, снежная пустота.

***

Эрика открыла глаза. Она сидела на подоконнике в своей тихой, взрослой квартире. За стеклом царил красивый, бездушный декабрь. В горле стоял комок – тот самый, с детства. Она сглотнула его, встала, поправила складки на свитере. Из кабинета доносился ровный стук клавиатуры. Марк работал. Все было на своих местах. Все было безопасно.

Она подошла к полке, взяла в руки фарфоровую чашку – подарок от Марка на прошлый день рождения. Изящную, дорогую, безупречную. И подумала о грубом ожерелье из шишки и ягод, которое лежало где-то на дне шкатулки, завернутое в ткань. Как два разных мира.

Оставаться в одной из них было спокойно. Но в другой, быть может, все еще падал тот самый, липкий, волшебный снег. И крепость из него, хоть и разрушенная годами, все еще ждала своего защитника у невидимой черты между прошлым и настоящим.