Читать книгу Прости меня, мой малыш… - Группа авторов - Страница 3

Говорят, что память – это фильтр, задерживающий крупную гальку и пропускающий мелкий песок. Но моя память устроена иначе. Она – река после паводка, несущая в себе обломки домов, выкорчеванные деревья и трупы случайных птиц. И в этой реке я тону каждый день, даже когда просто завариваю чай или поправляю занавеску на окне.

Меня зовут Анна. Мне двадцать два, и это возраст, когда кажется, что жизнь – это бесконечное полотно, на котором можно рисовать, стирать и снова рисовать. Я живу в небольшом городе, где пыль на подоконниках имеет привкус несбывшихся надежд, а трамваи по утрам скрежещут так, будто жалуются на свою судьбу. Моя жизнь была… обычной. Настолько обычной, что это пугало.

Я работала в архиве местной библиотеки. Пыль, запах старой бумаги и тишина, которую можно было резать ножом. Мой мир состоял из карточек, алфавитных указателей и тусклого света настольной лампы. Я любила этот порядок. В нём была иллюзия контроля. Если книга стояла не на той полке, её можно было вернуть на место. Если страница была порвана, её можно было склеить. В библиотеке всё имело своё искупление.

Марк появился в моей жизни как помеха в радиоэфире. Он был резким, громким и пах чем-то, что я тогда называла «свободой», а теперь называю «безответственностью». Он не читал книг – он их пролистывал. Он не жил – он пробовал жизнь на вкус, как дегустатор, который знает, что платить за обед не придётся.

– Ты слишком много думаешь, Аня, – говорил он, прислонившись к дверному косяку моего отдела. – В твоей голове целое кладбище невысказанных слов. Пошли в кино? Там сегодня показывают что-то французское и бессмысленное.

И я шла. Я шла за ним, потому что его уверенность заменяла мне собственный стержень. Я была влюблена той глупой, вязкой любовью, которая делает человека слепым и податливым, как воск. Я верила, что его «мы» – это нерушимая крепость, а не карточный домик, который разлетится от первого же сквозняка.

Мой главный недостаток? Я всегда искала опору в других, боясь признать, что единственная почва, на которой я стою – это мои собственные стопы. Я жила в ожидании одобрения, в ожидании того, что кто-то более сильный и умный скажет мне, как правильно.

В тот вечер в моей комнате было душно. Окно было открыто, но воздух казался застывшим студнем. Я смотрела на две полоски на маленьком пластиковом тесте и чувствовала, как внутри меня медленно, по капле, вытекает всё моё будущее. Это не был страх в чистом виде. Это было оцепенение, похожее на то, что чувствует насекомое, попавшее в каплю смолы.

Смола была прозрачной, золотистой, тёплой. Но она уже начала твердеть.

Я сидела на краю кровати и слушала, как на кухне капает кран. Раз… два… три… В этом ритме была какая-то неумолимость. Время перестало быть линейным. Оно сжалось в одну точку – в эту крошечную зародку жизни, которая уже начала менять химию моей крови, мои мысли, мой мир.

Я ещё не знала, что этот момент – последний рубеж моей «обычной» жизни. Дальше начиналась территория, на которой не было указателей.

– Марк? – прошептала я в пустоту комнаты, хотя его там не было. – Марк, что нам делать?

Слова упали на пол и разбились. Я чувствовала, как холод подбирается к сердцу. Не тот холод, от которого дрожат, а тот, который превращает чувства в лёд. Я была молода. Я была глупа. И я совершила ошибку, которую совершают тысячи: я решила, что любовь другого человека – это страховой полис от всех бед.

Марк пришёл позже, когда сумерки уже окончательно вытравили все краски из моей комнаты, оставив лишь серые контуры мебели. Он принёс с собой запах дождя и дешёвого кофе. Он всегда врывался в моё пространство без стука, словно обладал негласным правом собственности на мой покой.

– Ты почему в темноте? – спросил он, щёлкая выключателем.

Свет полоснул по глазам. Я зажмурилась, пряча тест в кулаке. В этот момент я физически ощутила пропасть между нами. Он стоял там, в ярком электрическом сиянии, весёлый, растрёпанный, строящий планы на выходные, а я… я уже находилась по ту сторону жизни. В том месте, где нет весёлых выходных, а есть только ответственность, пульсирующая в висках.

– Марк, нам нужно поговорить.

Эта фраза – самое страшное клише в мире. Она как занесённый над шеей топор. Он сразу всё понял. Его лицо не изменилось в одночасье, нет. Оно просто стало… функциональным. Из него ушла та мягкость, которую я принимала за нежность, и проступила жёсткая, холодная структура эгоизма. Так из-под тающего снега проглядывает голый асфальт.

– Ты уверена? – его голос стал тихим и сухим. – Точно?

Я просто кивнула. Слов не осталось. В этот момент мне хотелось, чтобы он подошёл, обнял меня и сказал, что всё это – ерунда, что мы справимся. Я ждала этой классической, книжной реакции, на которой строятся дешёвые романы. Но Марк не был героем романа. Он был продуктом своего времени – времени, где личный комфорт возведён в ранг высшей добродетели.

Он не подошёл. Он сел на стул напротив, верхом, обхватив спинку руками, словно возводя между нами баррикаду.

– Слушай, Ань, – начал он, и в его голосе появилось это вкрадчивое, «разумное» звучание, которое пугает больше крика. – Мы же взрослые люди. Ты понимаешь, что сейчас не время? У меня диплом, у тебя работа в этой… библиотеке. Мы едва сводим концы с концами. Ты хочешь, чтобы мы погрязли в пелёнках и нищете? Чтобы мы возненавидели друг друга через год?

Он говорил правильные вещи. Логичные. Убийственно логичные. Мы – это наш выбор, и в тот момент Марк выбирал себя, прикрываясь заботой о нашем общем будущем. Он рисовал мне картины апокалипсиса: плачущий младенец, вечный недосып, потерянная молодость. Он препарировал мою зародившуюся надежду с хирургической точностью.

– Я люблю тебя, – сказал он, и это было самое страшное предательство. – Именно потому, что я тебя люблю, я не хочу, чтобы мы совершили эту ошибку. Мы будем вместе, клянусь. Но позже. Когда будем готовы.

Я смотрела на него и видела, как он боится. Не за меня, не за «нас». Он боялся за свой привычный мир, в котором он был главным героем. Его любовь была обусловленной. Она существовала только до тех пор, пока я была удобной, пока я была зеркалом, отражающим его великолепие.

– А если я… если я оставлю? – мой голос прозвучал как шелест сухой листвы.

Марк замолчал. Он долго смотрел в окно, где в свете фонаря кружилась какая-то мошкара.

– Тогда я не смогу быть рядом, – отрезал он. – Я не готов быть отцом. Я просто уйду. Не потому, что я подлец, а потому, что я буду честен с тобой. Я не вытяну эту роль. Выбирай: или я и наше будущее, или… это.

Он даже не назвал это ребёнком. «Это». Математическая переменная, которую нужно было исключить из уравнения, чтобы оно сошлось.

Я чувствовала себя как в тумане. Всё, чему меня учили, все мои представления о добре и зле начали плавиться под жаром его категоричности. Мой главный недостаток – ведомость – в ту минуту расцвёл ядовитым цветом. Я так боялась потерять его, что готова была потерять саму себя.

В ту ночь я не спала. Я слушала его ровное дыхание рядом. Марк спал спокойно, он свой выбор уже сделал и передал груз решения мне. А я лежала, глядя в потолок, и мне казалось, что я нахожусь в огромном пустом соборе, где эхо каждого моего вздоха звучит как приговор.

Завтра начнётся новая глава. Глава, в которой я совершу то, что буду оплакивать до последнего вздоха. Но тогда, в темноте душной комнаты, я ещё верила, что это просто «процедура», просто «исправление ошибки». Я не знала, что ошибки такого рода невозможно исправить – их можно только прожить.

Утро встретило меня серым небом и осознанием того, что мир никогда не будет прежним. Я встала, посмотрела в зеркало и не узнала себя. Глаза были чужими. В них уже поселилась та пустота, которая станет моей единственной верной спутницей на долгие годы.