Читать книгу Прости меня, мой малыш… - Группа авторов - Страница 4

Дни, последовавшие за тем разговором, превратились в вязкий кисель. Время утратило свою прозрачность; оно стало тяжёлым, серым и липким, как туман над болотом. В библиотеке я работала механически. Мои руки сами находили нужные шифры, карточки ложились в ячейки с сухим стуком, похожим на удары метронома, но я больше не была частью этого порядка. Я была инородным телом в стерильном мире застывших знаний.

Марк вёл себя так, будто ничего не произошло, но в этой нормальности сквозила пугающая фальшь. Он стал подчёркнуто внимательным – приносил мои любимые яблоки, заваривал чай, шутил. Но каждый его жест был пропитан негласным условием: «Я буду таким, если ты сделаешь то, что я прошу». Его доброта была авансом, который мне предстояло отработать.

– Посмотри, Ань, какая погода, – говорил он, распахивая окно. – Скоро лето. Поедем к морю? Дикарями, с палаткой. Только ты и я. Представляешь?

Я кивала, а внутри меня всё сжималось. Его «только ты и я» теперь звучало для меня как угроза исключения. Он вырезал из нашей картины мира всё лишнее, всё, что могло нарушить его эстетику свободы. Я начала замечать детали, на которые раньше закрывала глаза. Как он раздражённо морщится, когда в автобусе плачет чужой ребёнок. Как он переключает канал, если видит социальную рекламу о семье. Его мир был герметичен. В нём не было места для третьего.

В один из таких дней ко мне в архив заглянула Вера Николаевна, старший библиотекарь. Она была женщиной «старой закалки» – из тех, кто видит людей насквозь через толстые линзы очков. Она долго наблюдала, как я пытаюсь втиснуть толстый фолиант на тесную полку.

– Ты бледная, Анечка, – тихо сказала она, подходя ближе. – И руки дрожат. Случилось что? Помощь нужна?

На мгновение мне захотелось уткнуться в её плечо, пахнущее нафталином и дешёвыми духами, и выплеснуть всё. Рассказать о страхе, о Марке, о том, что я чувствую себя загнанным зверем. Но страх оказаться «неправильной», «падшей» в глазах этой строгой женщины пересилил. В нашем городе такие темы не обсуждались вслух. Они существовали в зоне постыдного молчания.

– Просто не выспалась, Вера Николаевна. Душно сейчас, – соврала я, и ложь обожгла горло.

– Ну-ну, – она посмотрела на меня с печальным пониманием, которое испугало меня больше, чем если бы она начала ругаться. – Береги себя. Жизнь – она ведь не из бумаги сделана. Её не перепишешь, если кляксу поставишь.

Эти слова преследовали меня весь вечер. Клякса. Моя жизнь превращалась в одно большое тёмное пятно.

Вечером Марк принёс адрес. Клочок бумаги, вырванный из блокнота. На нём неровным почерком было написано название клиники и фамилия врача. Это был не государственный госпиталь, а частный кабинет на окраине города. «Там всё сделают аккуратно, без лишних вопросов и очередей», – сказал он, не глядя мне в глаза.

– Ты уже всё узнал? – спросила я.

– Я хочу, чтобы тебе было комфортно, – ответил он, и в этом слове «комфортно» было столько лицемерия, что мне захотелось закричать.

Город вокруг меня начал меняться. Раньше я видела улицы, деревья, витрины магазинов. Теперь я видела только знаки. Вот женщина везёт коляску – и я отворачиваюсь, потому что этот вид причиняет мне физическую боль. Вот старик кормит голубей – и мне кажется, что даже птицы имеют больше прав на продолжение рода, чем я. Мир разделился на «до» и «после», хотя внешне всё оставалось прежним.

Я начала изучать систему правил этого нового мира. Оказалось, что существует целая теневая индустрия избавления от «проблем». Подруги шептались в курилках, обменивались телефонами, давали советы, как быстро прийти в себя. Это было обыденно, почти буднично. Ужас ситуации заключался в её нормализации. Девушки обсуждали это как визит к стоматологу.

– Да ладно тебе, Ань, – говорила моя знакомая Катя, когда мы случайно столкнулись в парке. – Делов-то на пятнадцать минут. Зато потом – свобода. Жизнь одна, надо для себя пожить.

Слово «свобода» начало вызывать у меня тошноту. Это была свобода от совести, свобода от будущего, свобода от самой сути человечности. Но я была слишком слаба, чтобы спорить. Я была окружена «разумными» доводами Марка и «опытом» Кати. Моё собственное «Я» сжималось до размеров атома.

В ту ночь мне приснился странный сон. Я стою в библиотеке, и все книги вокруг – пустые. В них нет ни одного слова, только белые листы. Я пытаюсь написать хоть что-то, но ручка не оставляет следа. А потом я слышу тихий-тихий плач, доносящийся из глубины стеллажей. Я иду на звук, раздвигаю книги и вижу маленькое зеркало. В нём отражаюсь я, но за моим плечом стоит тень, у которой нет лица.

Я проснулась в холодном поту. Марк спал, закинув руку за голову. Он улыбался во сне. Ему не снились пустые книги и безликие тени. Он уже вычеркнул этот эпизод из своего сценария.

Я вышла на балкон. Ночной город дышал гарью и остывающим асфальтом. Где-то далеко завыла сирена скорой помощи. Я смотрела на свои руки и думала: «Это те же самые руки, которые завтра сделают это?». Мысли путались. Я пыталась вызвать в себе гнев, протест, но находила только тупую, серую покорность.

Я решила, что это – жертва. Я приношу эту жертву на алтарь нашей любви. Если я сделаю это, Марк поймёт, как сильно я им дорожу. Он оценит. Он станет ещё ближе. Мы станем единым целым, пройдя через это испытание.

Боже, какой же я была дурой. Сартр писал, что ад – это другие. Но в ту ночь я поняла, что настоящий ад – это когда ты предаёшь себя, чтобы остаться с «другим», который тебя не стоит.

Утром Марк положил на стол деньги. Ровные купюры, перетянутые резинкой.

– Я провожу тебя до входа, – сказал он. – А потом заберу. Купим чего-нибудь вкусного, посмотрим кино. Всё будет хорошо, Анечка. Почти закончилось.

Но оно только начиналось.