Читать книгу Оплата – после… - Группа авторов - Страница 2

Лея вскрыла конверт осторожно, как хирург вскрывает шов, который может снова разойтись.

Бумага тихо хрустнула – совсем чуть-чуть, как сухой лист под ногой.

Внутри был лист. Один. Аккуратно сложенный втрое – ровно так, как Тим складывал счета, когда торопился. Лея поймала себя на том, что тело узнаёт этот жест раньше головы.

Она развернула лист.

Первые две строки ударили не смыслом – голосом.

Лея.

Я слышу.

Её тряхнуло. Комната не изменилась, но воздух стал плотнее, будто к ней подошли слишком близко.

Она читала дальше, медленнее, цепляясь глазами за слова, которые были невозможны и при этом – слишком узнаваемы:

Ты спрашиваешь про прощение так, будто это дверь, которую можно открыть.

Я не держал её закрытой.

Горло сжалось. Она хотела вдохнуть – и не смогла.

Я ушёл не потому, что не простил.

Я ушёл потому, что ты попросила меня уйти – тогда, в коридоре.

Помнишь?

Коридор.

Лея попыталась вспомнить, как тянутся рукой за ключами в кармане: привычно, уверенно. На секунду действительно вспыхнула картинка – серый коридор, лампочка под потолком, трещина на стене, Тим стоит чуть боком, держит куртку…

И тут воспоминание просто исчезло.

Не стало туманным. Не расплылось.

Его не стало, как будто его никогда не было.

Лея моргнула. Ещё раз. Попробовала вернуть хоть деталь – запах, звук, тон. Ничего.

Её накрыла не истерика – холод. Чистый, внутренний. Такой приходит, когда понимаешь, что с тобой уже что-то сделали.

Она снова опустила взгляд на письмо.

Ты не сказала это со злом.

Ты сказала это так, как говорят, когда слишком больно.

И я сделал, как ты попросила.

Это не прощение и не непрощение. Это привычка: выполнять просьбы тех, кого любишь.

Лея сжала бумагу сильнее, чем нужно, и тут же заставила себя разжать пальцы. Письмо было слишком хрупким, чтобы мять его руками, которые дрожат.

Внизу было ещё:

Ты хочешь знать, простил ли я.

Я хочу, чтобы ты перестала спрашивать об этом так, будто ответ отменит всё.

Ответ не отменит.

Ответ только заберёт у тебя что-то взамен.

Она перечитала последнюю строку два раза.

«Заберёт что-то взамен».

Лея резко полезла во внутренний карман пальто – туда, где вчера держала конверт, и где обычно лежат ключи.

Там была карточка.

Та самая.

Она достала её и сразу увидела: чернила на первой строке побледнели, словно часть слов ушла из бумаги.

«Ответ – утром.

Плата – потом.»

Лея перевернула карточку.

На обороте, где вчера было пусто, сегодня проступило слово – короткое, как удар:

КОРИДОР

Лея смотрела на него, и внутри снова и снова пыталась родиться картинка коридора – и каждый раз натыкалась на гладкую пустоту.

– Нет, – сказала она вслух. Голос прозвучал чужим, хриплым. – Нет-нет-нет…

Она попыталась проверить другие воспоминания, как проверяют кошелёк после толчка в метро.

Тим у окна – есть.

Тим на кухне – есть.

Синий свитер – есть.

Но мелкие детали… ускользали. Она помнила, что он говорил, но не помнила как. Память держалась за смысл – и отпускала живое.

Лея опустилась на пол посреди комнаты. Письмо в одной руке, карточка – в другой.

Она вдруг поняла, что женщина в платке в переулке не преувеличивала, когда не захотела отвечать на вопрос «что вы отдали». Просто назвать это вслух – значит признать, что ты добровольно согласился.

И всё равно, мерзко и стыдно, в голове всплыло:

А если это того стоит?

Если цена за «Лея. Я слышу.» – всего лишь коридор, одна деталь, один кусок боли…

Потом её пронзило осознание, от которого похолодела спина. Она вцепилась в письмо, ища подтверждения своему страху. Но там не было ни слова о коридоре. Только её вопрос о прощении, и его ответ о привычке выполнять просьбы.

Значит, коридор – это не часть его ответа. Это её плата. То, что она отдала, чтобы услышать вообще что-нибудь.

Лея поднялась, села за стол и открыла тетрадь на новой странице.

На этот раз она не стала писать про прощение. Прощение было про него. А ей нужно было понять – про себя. И ещё она хотела проверить границы этой чёрной магии. Может, можно просто задать уточняющий вопрос в том же письме?

Она написала прямо под его словами, на обороте его же листа:

Что за коридор? Я не помню. Что там случилось?

Затем вырвала листок, сложила и сунула обратно в конверт. Провела пальцем по клапану, пытаясь запечатать снова.

Клапан прилёг – и тут же отошёл, будто под ним была тончайшая пружина. Она нажала сильнее. Ничего.

Клейкая полоска под пальцем была сухой и гладкой. Словно её никогда не было. Конверт отказывался принимать поправку.

Значит, правило было строгим: один вопрос – один ответ. Одно письмо – одна цена.

Нужен был новый конверт.

Мысль прозвучала не как желание – как диагноз. Но вместе с ней поднялась волна сопротивления. Нет. Не пойду. Остановлюсь сейчас.

Она встала, убрала конверт и письмо в ящик стола, карточку – подальше, в книгу. Заварила чай. Включила радио. Делала всё, чтобы вернуться в нормальность, где не покупают голоса мёртвых.

Но тишина в квартире стала иной. Раньше она была просто пустой. Теперь в ней висел недописанный разговор. И где-то в глубине ящика лежало доказательство, что разговор этот возможен. Что он уже начался.

Лея вспомнила его последнюю строчку: «Ответ только заберёт у тебя что-то взамен.»

Он знал. Ещё до того, как она задала вопрос, он знал, как это работает. Или… тот, кто писал, знал.

К вечеру она уже не боролась с мыслью. Она обдумывала следующий вопрос. Тот, который выжжет правдой. Тот, за который будет не так страшно заплатить, потому что платить она уже привыкла.

Она достала карточку. Слово КОРИДОР смотрело на неё, как клеймо.

«Конверт не вырывает с корнем. Он берёт то, что вы сами протягиваете», – вспомнились слова лавочника.

Что она протянула? Не просто память о ссоре. Она протянула боль от той ссоры. Чувство вины, на котором держалась все эти месяцы. И конверт взял его – вместе с памятью. Освободил. Ограбил.

Лея медленно выдохнула. Она не хотела останавливаться. Она хотела понять, как далеко это зайдёт.

На следующее утро она снова стояла в переулке. Вывеска ПУСТЫЕ КОНВЕРТЫ висела на месте, будто ждала.

Лея распахнула дверь. Колокольчик выдохнул.

Лавочник поднял на неё глаза. В них не было ни удивления, ни осуждения. Только тихое ожидание финала, который он видел слишком много раз.

– Вы вернулись раньше, чем некоторые, – сказал он спокойно.

Лея положила на стойку карточку словом вверх.

– Вы забрали у меня воспоминание. Целый кусок.

– Я ничего не забираю, – поправил он. – Конверт – инструмент. Вы платите тем, чем привязаны к своему вопросу. Первый раз – обычно самое очевидное: боль, которая жжёт ярче всего.

– А второй? – спросила Лея, и её голос дрогнул.

– Второй раз забирает тоньше, – его взгляд стал пристальным. – То, без чего воспоминание теряет вкус. Запах. Тепло. Цвет. Люди редко замечают эти потери сразу. Пока не останутся с набором фактов, которые ничего не значат.

Он положил на стойку новый конверт.

– Вы готовы платить такую цену?

Лея посмотрела на конверт. Она пришла за ним, но теперь, слыша это предупреждение, её охватил ужас более глубокий, чем страх забыть.

– А можно… спросить о другом? Не о нём? – вдруг вырвалось у неё.

Лавочник кивнул.

– Можно. Плата будет связана с новым адресатом. Или с новой темой. Механизм один.

– А если я просто перестану писать? Если я уйду сейчас и никогда не вернусь?

На его губах дрогнуло что-то, почти похожее на печаль.

– Тогда вы остановитесь там, где остановились. С одним потерянным коридором. С одним полученным ответом. И с пониманием, что могли бы получить ещё – но побоялись цены. Некоторые находят в этом покой.

Лея знала – она не из таких. Покой был для тех, кто мог смириться с неизвестностью. А она уже откусила от запретного плода и почувствовала его сладость.

Она взяла новый конверт.

– Правила те же? – голос был тихим, но твёрдым.

– Правила те же, – подтвердил он. – Только теперь вы знаете счёт.

Когда она вышла, переулок снова окутал её шумом обычной жизни. Но он уже не казался таким реальным. Более реальным был конверт в кармане и вопрос, который формировался у неё в голове. Не о прощении. Не о коридоре.

А о том, что же она натворила, что заставила его уйти и забыть об этом.

И она ещё не представляла, сколько стоит правда о самой себе.