Читать книгу Без права на обиду - Группа авторов - Страница 3

Самый изощренный трюк, который проделывает с нами сознание, стремящееся сохранить рассудок в условиях тотальной враждебности, заключается в навязчивой, наркотической вере в вариативность грядущего. Нам с детства прививают мысль, что жизнь – это открытое поле, бескрайняя территория возможностей, где маршрут зависит исключительно от твердости твоего шага и верности компаса, и эта ложь, красивая в своей наивности, становится первой жертвой при столкновении с реальностью, отлитой из бетона и арматуры. Мы путаем коридор с горизонтом; мы принимаем длину цепи за свободу перемещения, не замечая, что радиус нашего «выбора» математически выверен и ограничен колышком, вбитым в землю задолго до того, как мы научились ходить. В контексте презумпции обреченности, о которой мы говорили ранее, концепция свободного выбора трансформируется из философской категории в инструмент пытки: тебе позволяют дергать ручку двери, создавая иллюзию, что замок вот-вот поддастся, хотя на самом деле дверь нарисована на глухой стене, и единственная цель этого спектакля – истощить твои силы в бессмысленной борьбе с несуществующим выходом.

Когда ты оказываешься в прицеле стаи, когда коллективный организм начинает процедуру отторжения, твой мозг, паникуя, начинает лихорадочно перебирать стратегии поведения, словно шахматный компьютер, пытающийся найти выигрышную комбинацию в партии, где у противника есть право менять правила после каждого твоего хода. Ты думаешь: «Возможно, я был слишком громок?», и ты замолкаешь, стараясь стать незаметным, слиться с обоями, превратить свою личность в серый шум, который не будет раздражать чужие радары. Но тишина не спасает; она лишь интерпретируется как слабость, как сигнал к тому, что жертва готова, что защитные барьеры сняты, и теперь можно бить не опасаясь сдачи. Тогда ты меняешь полярность и решаешь стать жестким, огрызаться, выставлять шипы, надеясь, что агрессия отпугнет хищников, но и этот ход оказывается ошибочным, потому что твоя ярость воспринимается не как сила, а как дерзость, как нарушение иерархии, требующее немедленного и показательного наказания.

Ты пробуешь юмор, пытаясь обезоружить их смехом, пробуешь интеллект, пытаясь задавить их логикой, пробуешь искренность, пытаясь воззвать к их совести, – ты перебираешь весь арсенал человеческих коммуникаций, не понимая главного: проблема не в инструменте, который ты используешь, а в том, что ты пытаешься открыть дверь, за которой ничего нет. Это мучительная карусель самообмана, где каждый новый круг начинается с надежды «а вдруг в этот раз сработает», и заканчивается одним и тем же тупым ударом лицом об асфальт. Трагедия заключается не в том, что ты совершаешь неправильные выборы, а в том, что сам факт наличия выбора является фикцией; ты находишься внутри алгоритма, где все ветвления кода ведут к одному итогу – терминации процесса, и чем быстрее ты бежишь по этому лабиринту, тем быстрее ты встретишься с тупиком.

Оглядываясь назад, на руины своих попыток социализации, я вижу эту механику с пугающей ясностью: это не было диалогом двух субъектов, это было взаимодействие молотка и гвоздя, где гвоздю предоставлялось «право» выбирать, под каким углом он будет забит в доску. Я помню те ночи, проведенные в изнурительном самоанализе, когда я препарировал каждое свое слово, каждый взгляд, каждый жест, пытаясь найти ту самую точку разветвления, где я свернул не туда, где я мог бы переписать сценарий и стать «своим». Но правда, холодная и острая, как скальпель патологоанатома, состоит в том, что сценарий был написан без моего участия, и роль, отведенная мне, не предусматривала импровизации; я был всего лишь функцией, необходимой системе для калибровки её собственной жестокости, живым манекеном для краш-теста, чье мнение о происходящем не интересовало инженеров.

Иллюзия выбора опасна тем, что она возлагает на тебя ответственность за то, что находится вне твоего контроля. Пока ты веришь, что мог что-то изменить, ты продолжаешь носить в себе токсичный груз вины, ты продолжаешь думать, что результат зависел от твоего мастерства дипломата, от твоей выдержки или твоего обаяния. Эта вина разъедает изнутри эффективнее любой внешней агрессии, потому что она делает тебя соучастником собственного уничтожения; ты становишься своим собственным тюремщиком, который каждое утро проверяет прочность решеток. Ты говоришь себе: «Если бы я тогда промолчал…», «Если бы я тогда ответил…», – и эти «если бы» становятся теми крюками, на которых висит твоя самооценка, кровоточа и разлагаясь. Освобождение начинается в тот момент, когда ты, наконец, признаешь фатальный детерминизм ситуации: тебя травили не за то, что ты сделал, а за то, что ты есть, и никакая коррекция поведения не могла бы изменить этот онтологический факт.

Социальная среда, работающая по принципу мясорубки, не интересуется качеством мяса; ей важен лишь сам процесс переработки, и если ты попал в воронку, не имеет значения, будешь ли ты молиться, проклинать или цитировать классиков – шнек будет вращаться с заданной скоростью. Понимание этого механизма убивает надежду, и это прекрасно, потому что надежда в данном контексте – это не добродетель, а вирус, который продлевает агонию, не давая организму принять защитную стойку абсолютного отчуждения. Надежда заставляет тебя искать человеческое в нелюдях, заставляет тебя проецировать свои ценности на пустые оболочки биороботов, заставляет тебя каждый раз подставлять другую щеку, ожидая поцелуя, но получая очередной удар. Убить в себе надежду на диалог – значит совершить акт высшего милосердия по отношению к самому себе; это значит перестать кормить паразитов своей жизненной энергией, которую ты тратишь на попытки доказать им свое право на существование.

Вся архитектура человеческих отношений в закрытых и токсичных коллективах построена на жестких рельсах иерархического инстинкта, который древнее любой культуры и любой морали. Когда стая выбирает жертву, она повинуется императивам, прописанным в лимбической системе, а не в неокортексе, и пытаться переубедить лимбическую систему логическими доводами – это все равно что пытаться уговорить лавину остановиться, апеллируя к законам гравитации. Твой выбор в этой ситуации сводится к бинарной оппозиции, которая на самом деле тоже является ложной: ты можешь быть жертвой, которая плачет, или жертвой, которая молчит, но ты в любом случае остаешься жертвой в их системе координат. Истинный выход из этой дихотомии лежит не в плоскости выбора «поведения», а в плоскости выбора «бытия»: ты должен перестать быть частью их уравнения, ты должен стать ошибкой, сбоем, иррациональным числом, которое невозможно вписать в их примитивную арифметику.

Это осознание приходит через боль утраты иллюзий, через сжигание мостов, которые вели в никуда. Ты стоишь посреди выжженного поля своей наивности и понимаешь, что больше не хочешь играть в эту игру, даже если тебе предложат козырные карты, потому что краплена сама колода, и владелец казино никогда не позволит тебе обналичить выигрыш. Иллюзия выбора рассыпается, обнажая голый каркас необходимости: тебе необходимо выжить, но выжить не как социальная единица, интегрированная в гниющую структуру, а как суверенная сущность, удерживающая свои границы силой воли и презрения. Ты отказываешься выбирать между плохим и ужасным, ты выбираешь "ничего" – ты выбираешь пустоту, ты выбираешь быть никем для них, чтобы остаться всем для себя.

В этот момент происходит странная инверсия власти: когда ты перестаешь искать правильный ход, когда ты перестаешь пытаться «разрулить» ситуацию, ты лишаешь их главного рычага давления. Агрессор питается твоей реакцией, твоим страхом ошибиться, твоей судорожной попыткой найти выход; но если ты садишься на пол посреди комнаты и с ледяным спокойствием смотришь на огонь, пожирающий шторы, ты становишься непонятен, а значит – опасен. Твое бездействие, твой отказ от выбора стратегии становится самой разрушительной стратегией из всех возможных. Ты больше не бегаешь по лабиринту в поисках сыра; ты начинаешь разбирать стены лабиринта, кирпич за кирпичом, методично и молча, не обращая внимания на крики тех, кто привык видеть в тебе бегущую крысу.

Презумпция обреченности учит нас тому, что свобода воли в условиях войны – это миф для гражданских. На войне нет выбора маршрута, есть только боевая задача и обстоятельства местности. Твоя местность – это враждебная среда, твоя задача – сохранить ядро личности. Всё остальное – социальные танцы, репутационные риски, попытки понравиться или доказать правоту – это шелуха, которую сдувает первым же ветром настоящей катастрофы. Ты принимаешь тот факт, что ты не управляешь ветром, ты не управляешь волнами, но ты управляешь тем, как ты стоишь на палубе тонущего корабля. И в этом стоянии, в этой статичной, мрачной решимости не сдвинуться с места, и заключается единственный доступный тебе, но зато подлинный, выбор.

Отказ от иллюзии выбора – это ампутация гнилой конечности: больно, кроваво, необратимо, но необходимо для того, чтобы гангрена не сожрала все тело. Ты отрезаешь от себя "возможности", которых никогда не было, ты отрезаешь от себя мечты о справедливости, которые были лишь наркозом, и остаешься один на один с голым фактом своего существования в эпицентре вражды. И вдруг оказывается, что дышать стало легче. Легче, потому что исчез страх совершить ошибку. Нельзя ошибиться, если ты знаешь, что любой путь ведет к обрыву; можно лишь выбрать, с каким выражением лица ты будешь лететь вниз. И ты выбираешь не гримасу ужаса, и не маску мольбы, а ту самую кривую, злую ухмылку, о которой мы говорили – ухмылку человека, который понял шутку, рассказанную дьяволом, и нашел её несмешной, но поучительной.

Теперь, когда туман иллюзий рассеялся, и ты видишь ландшафт битвы без прикрас, ты готов рассмотреть саму структуру ловушки. Ты готов увидеть не просто лица врагов, а механизмы, которые приводят их в движение. Ты готов изучить архитектуру капкана не как жертва, которая в нем бьется, а как инженер, который, пусть и попав в механизм, способен оценить изящество и смертоносность его пружин. Ибо знание того, как работает машина уничтожения – это первый шаг к тому, чтобы стать той самой гайкой, которая, попав в шестерни, заставит весь механизм со скрежетом остановиться.