Читать книгу Без права на обиду - Группа авторов - Страница 8

Самая грандиозная мистификация, которую социальная среда навязывает нашему восприятию, искалеченному страхом и поиском смысла, заключается в иллюзии субъектности палача. Когда нас унижают, когда нас методично вдавливают в грязь, наше сознание, воспитанное на гуманистических мифах о свободе выбора, автоматически приписывает агрессору волевой импульс, полагая, что за каждым ударом стоит осознанное решение, что за каждой подлостью кроется личность, выбравшая сторону зла. Мы смотрим на их уверенные позы, слышим их громкие голоса и видим в этом демонстрацию силы, однако, если мы осмелимся применить к этой картине фильтр нашей «Презумпции Обреченности», мы обнаружим шокирующую истину: перед нами не триумф воли, а её тотальное, зияющее отсутствие. То, что мы по наивности принимали за жестокость сильного, на самом деле является панической судорогой слабого, у которого парализован центр принятия решений, и который действует исключительно под диктовку внешних обстоятельств, будучи не способным ни на шаг отклониться от траектории, проложенной коллективным страхом.

Концепция «отсутствия воли» у агрессора переворачивает шахматную доску конфликта, превращая фигуры противника из грозных ферзей и ладей в безвольные пешки, которые даже не осознают, чья рука двигает их по клеткам. Мы должны понять, что человек, участвующий в травле, – это существо, добровольно кастрировавшее свою индивидуальность в обмен на иллюзорную безопасность стаи; он отказался от тяжкого бремени выбора, от мучительной необходимости думать и нести ответственность за свои поступки, передав эти функции коллективному разуму, который по своей природе примитивен и кровожаден. Его агрессия – это не проявление его «Я», это, напротив, попытка заполнить вакуум на месте этого «Я» шумом и насилием, попытка доказать свою функциональную пригодность системе, которая в любой момент может списать его в утиль так же легко, как она списала вас.

Вглядитесь в механику их поведения: разве вы видите там импровизацию, творческий подход или хотя бы искру сомнения? Нет, вы видите монотонное, репетативное воспроизведение одних и тех же поведенческих паттернов, заученных фраз и жестов, которые они копируют друг у друга с усердием сломанных ксероксов. У них нет свободы не бить, когда система командует «фас»; у них нет свободы промолчать, когда ритуал требует одобрительного гогота; у них нет свободы протянуть руку помощи, потому что этот жест будет расценен как предательство биологического единства и приведет к немедленному разжалованию из хищников в жертвы. Они заложники своей роли куда в большей степени, чем вы заложники своей, ибо вы, будучи выброшенным за борт, обрели ледяную свободу изгоя, в то время как они продолжают грести на галере, прикованные к веслам цепями социального одобрения, и этот страх – страх остановить греблю – является единственным топливом их существования.

Психологическая подоплека этого безволия коренится в глубочайшем, экзистенциальном ужасе перед пустотой. Человек толпы, биоробот, о котором мы говорили ранее, не выносит тишины и одиночества, потому что в отсутствии внешних стимулов и подтверждений он перестает существовать для самого себя; он пустая оболочка, которая обретает форму только под давлением среды. Травля для него – это способ почувствовать границы собственной реальности, способ убедиться в том, что он «живой», через причинение боли другому. Он бьет вас, чтобы услышать звук удара и получить подтверждение своей материальности; он унижает вас, чтобы на фоне вашего падения почувствовать свою высоту, хотя эта высота – всего лишь оптическая иллюзия, созданная искаженной перспективой иерархии. Это поведение наркомана, которому нужна доза чужого страдания, чтобы заглушить ломку собственной никчемности, и, как любой наркоман, он не обладает волей, он обладает лишь зависимостью.

Понимание того, что ваши мучители действуют не по своей воле, а под дулом невидимого пистолета, приставленного к их виску их собственными комплексами и страхами, лишает ситуацию налета личной трагедии. Вы больше не задаетесь вопросом: «За что он меня ненавидит?», потому что понимаете: он не может себе позволить роскошь ненависти или любви, он всего лишь транслирует сигнал, проходящий через него, как ток проходит через медный провод. Нельзя обвинять провод в том, что он бьет током, и нельзя искать в проводе злой умысел; это всего лишь физика, всего лишь проводимость материала. Ваши обидчики – это проводники энтропии, инструменты хаоса, лишенные права голоса в суде истории, и их действия заслуживают не обиды, а холодной фиксации в журнале наблюдений за распадом человеческого материала.

Особенно отчетливо отсутствие воли проявляется в моменты, когда травля достигает своего апогея, когда нарушаются не только моральные, но и юридические или физические границы. Вы можете заметить в их глазах странное выражение – смесь стеклянного отсутствия и лихорадочного возбуждения; это взгляд человека, который отпустил руль на полной скорости и теперь с ужасом и восторгом наблюдает, как машину несет в кювет. В этот момент ими управляет чистая биохимия, коктейль из адреналина, кортизола и дофамина, и они не способны остановиться, даже если где-то на периферии угасающего сознания мелькает мысль о последствиях. Они – пассажиры в своем собственном теле, наблюдающие за тем, как их руки совершают насилие, и именно эта диссоциация, этот разрыв между действием и осознанием, делает их такими опасными и такими жалкими одновременно.

Этот взгляд на врага – как на безвольную куклу, дергающуюся на нитках инстинкта – является мощнейшим инструментом десакрализации власти. Мы привыкли бояться тех, кто обладает властью над нами, но разве можно бояться механизма, у которого нет оператора? Разве можно испытывать трепет перед стихией, которая не ведает, что творит? Страх перед ними сменяется брезгливостью, смешанной с холодным пониманием: они не хозяева положения, они – расходный материал эволюции, смазка для шестеренок социума. Их сила – это фикция, заимствованная у толпы; их уверенность – это маска, скрывающая дрожащую плоть; их воля – это фантом, рассеивающийся при первом же столкновении с реальностью, требующей индивидуального решения.

Когда вы осознаете этот факт, вы перестаете искать в их действиях логику или справедливость, и, что самое главное, вы перестаете ждать от них человеческой реакции. Вы не пытаетесь договориться с лавиной, и вы не пытаетесь воззвать к совести камнепада. Вы понимаете, что единственная воля, присутствующая в этом уравнении, – это ваша воля, воля к сопротивлению, воля к сохранению рассудка посреди бедлама. В комнате, полной кричащих людей, вы – единственный взрослый, единственный субъект, способный на рефлексию, и это накладывает на вас тяжелую обязанность: не поддаться искушению стать таким же безвольным отражением их агрессии. Ответить истерикой на истерику, ударом на удар без осознания цели – значит сдать свой суверенитет, значит добровольно надеть на себя те же нити и стать частью того же кукольного театра.

Ваше преимущество, ваше абсолютное оружие в этой войне – это способность совершить действие, не продиктованное страхом. Когда все бегут – стоять; когда все кричат – молчать; когда все требуют покаяния – смотреть в глаза с ледяной усмешкой. Это поведение ломает их сценарий, потому что их программа не рассчитана на столкновение с объектом, обладающим собственной гравитацией. Отсутствие воли у агрессора делает его предсказуемым, его реакции алгоритмизируемы и конечны; наличие воли у жертвы делает её хаотичной, непонятной и потому пугающей для биороботов. Они чувствуют присутствие чужеродной силы – силы свободы, которой они лишены, и это вызывает у них уже не агрессию, а мистический трепет перед тем, кто посмел не сломаться.

В конечном счете, мы приходим к парадоксальному выводу: в этой мясорубке унижений настоящим страдальцем является не тот, кого бьют, а тот, кто бьет, ибо первый сохраняет шанс на спасение души через закалку воли, а второй уже мертв, хотя его тело еще продолжает функционировать. Палачи – это живые мертвецы, зомби социальной апокалиптики, движимые лишь голодом и инерцией, и обижаться на них – значит признавать их живыми, значит наделять их статусом, которого они не заслуживают. Ваша задача – не победить их в их игре, а выйти из игры, перестав быть фигурой на доске. Ваша задача – стать игроком, который смотрит на доску сверху вниз, понимая, что все эти пешки, мнящие себя королями, на самом деле приклеены к своим клеткам клеем страха.

Признание отсутствия воли у врага – это финальный этап подготовки к полной автономии. Это акт интеллектуального высокомерия, который необходим для выживания. Вы говорите себе: «Я вижу вашу пустоту. Я вижу ваши нити. Я знаю, что внутри вас никого нет, и потому вы не можете меня задеть». Это мантра, которая выстраивает вокруг вас невидимый, но непроницаемый купол. Слова, летящие в вашу сторону, теряют свою отравляющую силу, потому что вы знаете: они произнесены не личностью, а функцией. Удары, сыплющиеся на вас, перестают быть унижением, потому что унизить может только равный, только тот, кто обладает моральным правом на суд, а у марионеток такого права нет.

Так мы замыкаем круг: от ужаса перед силой коллектива мы приходим к презрению к его слабости. Мы видим, что король не просто голый – короля вообще нет, есть только свита, которая играет в королевство, чтобы не сойти с ума от ужаса перед анархией. И вы, стоящий посреди этого карнавала безумия, со своим разбитым лицом и цельной душой, оказываетесь единственным носителем подлинной власти – власти над самим собой. Пусть они беснуются, пусть они сжимают кольцо; вы знаете, что их время истекает в тот момент, когда заканчивается завод пружины, а ваша энергия – энергия ядерного распада иллюзий – бесконечна. Вы стоите на руинах их ожиданий, и в вашем молчании звучит приговор их суетливой, безвольной возне: вы отказываетесь быть декорацией в их спектакле, и этим отказом вы обрушиваете сцену.